Елена Викторовна Стефанович

Я родилась в поселке Сусуман Магаданской области 24 октября 1951 года. Мои родители, Виктор Михайлович и Татьяна Алексеевна, были расконвоированными заключенными. Мама попала на Колыму подростком во время войны, за опоздание на военный завод – в 13 лет, подделав свидетельство о орждении, исправив 1929 на 1928 г., мама встала к станку на Мытищинском танкоремонтном заводе в 1941-ом. Отец во время войны украл булку хлеба. Незамедлительная кара была – 10 лет...

Они растили меня, как могли, без мамушек и бабушек, на зэковские пайки. Могли бы сдать в Дом Ребенка при женском лагере, но дети там гораздо чаще умирали, чем выживали, - и они решили, что никому и никогда меня не отдадут, вырастят сами...

В 1953 году, после смерти Сталина, нам разрешили выехать на материк. Но что значит «выехать на материк»? На родину в Мытищи, в Московскую область, бывшим зэкам путь был закрыт, и мама осталась в Забайкалье, на родине отца в городе Чите. Хотя меня смогла переправить к дедушке с бабушкой, своим родителям, в Мытищи.

Я жила там почти до школы, пока не приехала мама и не увезла меня в Забайкалье.

Когда сейчас молодые журналисты просят рассказать о самых счастливых событиях моего детства, я теряюсь. Потому, что ничего особо радостного не вспоминается. И если в детстве было какое-то счастье, оно было, когда я жила у дедушки и бабушки в Мытищах, когда летом мы ездили на дачу, в дедушкину деревню Говейново, где тогда жила его мама, бабушка Акулина. Вот это было счастье! Привольный деревенский воздух, лес, расположенный близко-близко, прямо за домами, и – яблони в садах, и огроменные мохнатые ягоды крыжовника, и мерное мирное гудение пчел над грядками...

Вкусный, настоянный на травах воздух и неосознанная, радостная вера в то, что так будет вечно...

У меня был замечательный дедушка, Алексей Ефимович Грибков – вечная ему память! Он женился на моей бабушке, Марии Павловне, когда у нее уже подрастала дочка, моя мама – первый брак не удался. И дедушка сразу и безоговорочно принял и полюбил дочку своей супруги, как родную, и ни разу за всю свою жизнь не дал понять ни словом, ни делом, что она ему – не родная. И меня он любил так же преданно и беззаветно. И моего сына Максима...

У деда с бабушкой совместных детей не было, и всю нерастраченную любовь дедушка сполна отдал нам – моей маме, мне, моему сыну.

Потом уже, когда я была школьницей, каждые летние каникулы я приезжала в Подмосковье, и это были мои замечательные месяцы безоговорочного счастья...

Дома было все очень сложно. И мама, и отец, безусловно, очень любили меня. Но если мамина любовь давала мне силу, вселяла веру в то, что я многого смогу добиться в жизни, отцовская – просто ломала меня.

Они были очень разными людьми, мама и отец. Если маму Колыма сделала сильной, гордой, уверенной в себе, то в отце она сломала что-то очень важное. Он был очень умным, очень способным человеком: окончил в свое время всего четыре класса до войны, но мог наладить любую машину, мотоцикл, радиоприемник, телевизор, любую бытовую технику. Однако всю жизнь его грызла обида за то, что его, мальчишку, с голоду укравшего кусок хлеба, так переломала, так нерасчетливо жестоко наказала Родина.

Мама много читала, буквально засыпала и просыпалась с книгой, хотя работать ей приходилось слишком много. Отец от корки до корки прочитывал лишь газету. И считал, что «бабе книжные премудрости ни к чему».

Поэтому, когда я стала по ночам читать, писать свои первые стихи, он, если заставал меня ночью за этим занятием, книгу бросал в печку, тетрадку со стихами отправлял в помойное ведро или тоже в огонь.

Он не был тираном в обычном понимании этого слова, он, безусловно, очень любил нас с мамой, и, не дай Бог, если бы кто-то нас обидел, он уничтожил бы любого, не задумываясь.

Но сам он мучил нас, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делает.

Каждый день я возвращалась из школы с одной-единственной пугливой мыслью: будет ли сегодня скандал?

Ни разу в жизни отец и пальцем меня не тронул, как правило, он срывался на маму. А я, когда начинался этот ужас, стояла где-нибудь в углу, потеряв от страха способность даже шевелиться, и бесконечно, мучительно презирала себя... Я презирала себя за трусость, за то, что не могу заступиться за маму, дать отцу отпор.

Помнится, не одиножды, после очередного пьяного отцовского скандала, я уговаривала мать: «Давай уйдем, бросим его! Я его ненавижу!» А мама гладила меня по головке, грустно улыбалась и говорила: «Ну, уйдем, бросим. А он в ближайшие дни сгинет под забором. А мы с тобой потом будем до конца жизни винить себя, что не сумели его сберечь, так?» Я обреченно кивала головой: «Так»...

В 29 лет у отца обнаружили рак. Знаменитый читинский хирург Коханский отца прооперировал, убрав ему 2/3 желудка, и года два после операции отец старался придерживаться рекомендованного врачами режима. А потом как-то уверовал, что все прошло, и начались новые пьянки...

О чем я мечтала в детстве? Чтобы не бояться. Не бояться отцовских пьяных скандалов. Чтобы домой хотелось идти. Чтобы отец слышал и понимал меня.

Но меня слышала и понимала только мама. Она покупала мне при любой возможности новые книги, мы обсуждали с ней прочитанное, спорили, и это все было так интересно!

Меня всегда удивляла внутренняя культура мамы: за всю жизнь я не могу вспомнить ни единого случая, когда она повела бы себя недостойно, повысила бы голос, произнесла дурное слово.

Следующая часть -->>