Нам удалось две недели держать случившееся в тайне от мамы. Но однажды я вернулась домой и застала ужасающую картину: мама лежала на полу, парализованная, зажав в руке газету с этой чертовой статьей «Елена Степанович – великий плагиатор?». (Кстати, до сих пор не знаю, кто ее маме подсунул. И уже не узнаю. А жаль!)

Я кое-как дотащила маму до дивана в ее комнате, вызвала «Скорую». Пока ждали врачей, мама теряла сознание, приходила в себя и очень четко, обдуманно мне повторяла: «Леночка, держи себя в руках! Сейчас все упадет на твои плечи, ты должна быть сильной. Держи себя в руках»...

И я держала себя в руках - как когда-то на похоронах отца, когда мама шептала мне в самые трудные моменты: «Леночка, держись! Ты не имеешь права сорваться»...

Наконец, приехала «Скорая», маму немедленно отправили в больницу. Я поехала следом. После того, как врачи сделали первый осмотр, я подошла к заведующей отделением: «Что с мамой? Каков прогноз?»

И врач, пожимая плечами и отводя в сторону глаза, сказала: « Тяжелый инсульт, очень большая гематома на голове - видимо, когда ваша мама потеряла сознание, она упала и обо что-то сильно ударилась... Я не знаю, что вам сказать. Люди с такими инсультами по полгода лежат, не шевелясь. В лучшем случае...

Мама начала шевелиться уже в первые дни. И стала пытаться встать в первую же неделю. Несмотря на то, что одна рука и одна нога у нее были практически бездвижны, она сохранила ясную память и нормальную речь.

Через несколько днем после удара она мне рассказывала: «Я упала и поняла, что теряю сознание. И я сказала себе: «Я не имею на это права! Если я потеряю сознание, я уже больше не вернусь... Леночка не выдержит. Еще рано...» И я стала изо всех сил стараться не потерять сознание, я губы кусала, пыталась себя щипать, только чтобы не уплыть. Я очень ждала, когда ты придешь домой. Я сказала себе, что не имею права умирать, не увидев тебя, главного тебе не сказав... дочка, я и тебя, и Максимку, и Олечку больше жизни люблю. Если я умру, вы не бойтесь, я все равно всегда буду с вами рядом, я буду Бога за вас молить»...

Я слушала ее, что-то пыталась отвечать, улыбалась, а выходила из палаты и ревела, как сопливая девочка. Мне было уже почти пятьдесят лет, но мама была мне необходима, как в раннем детстве. Я бежала домой с работы и знала: она стоит у окна, ждет меня. Тем более, если я сказала, что приду в определеный час.

Многие мои коллеги по работе не могли понять, почему я не хожу ни на какие совместные гулянки. А мне это было неинтересно, у меня были мама и Максим.

...24 октября 2001 года мне исполнилось 50 лет. 25 октября мы привезли маму домой. Самое интересное, что уже в больнице она начала вставать, передвигаться по палате, держась за кровать. Ее лечащая врач только головой качала, глядя на все это. Мне она сказала на прощание: «Вы знаете, ваша мама человек необыкновенного мужества и силы воли. Здоровенные мужики с куда более легкой формой заболевания лежат колодами, не шевелясь, а Татьяна Алексеевна ваша, вы только посмотрите, ходить начала! Это – чудо!»...

К маминому возвращению домой мы с Максимом и Ольгой промыли, вылизали весь дом, купили резиновое судно для лежачих больных. Только она им так ни разу и не воспользовалась. Упорно, по стеночке, она ползла по дому, куда ей было нужно, и на все мои уговоры не тратить напрасно сил отвечала, улыбаясь: «Не-ет, доча, вот уж горшков-то около меня стоять не будет!»...

К сожалению, у нее совсем не было аппетита, а ведь приходилось четыре раза в день колоть ей инсулин - сахар ниже 22-24 не опускался. Я металась, не зная, что делать: ставить инсулин? Не ставить? А что делать, если она не ест?...

Звонила в поликлинику, просила врачей подъехать, посмотреть маму, дать консультацию - так никто и не приехал, по телефону отвечали: «У нее есть назначения? Ну, вот и придерживайтесь их! Она же только что из стационара, а у нас на дому прорва больных. Что вы заполошничаете, не первый же год болеет ваша мама!»...

3 ноября в областной филармонии состоялся мой юбилейный творческий вечер. Мне было присвоено звание Заслуженного работника культуры Читинской области. Мы вернулись с торжества домой - Максим, Оля, я, -поставили около мамы два десятка букетов цветов, показали ей поздравительные адреса, подарки...

Мама слушала очень внимательно, искренно радовалась, хотя была очень слабенькой.

Уже поздно вечером, когда я сидела около нее, она вдруг спросила меня:

- Дочка, я же не испортила Максиму свадьбу?

- Мамуль, что за разговоры, конечно, нет!

- И твой юбилейный вечер не испортила?

- Нет, конечно. Но что ты имеешь в виду, ты о чем?

- А я вот о чем... Я старалась, терпела изо всех сил, говорила себе: «Мне еще нельзя умирать, Леночке будет плохо!» А теперь все самое главное состоялось, я своей смертью уже ничего не испорчу. Я могу уйти? Я очень устала, дочка. Нет больше сил...

Я была в ужасе. Я не хотела даже представлять, что когда-то мама умрет. Когда-то, получив квартиру от писательской организации, я шла прописывать сына и маму. В листке учета, где нужно было указать, на какой срок я прописываю её, я написала: «Навсегда». Работница паспортного стола изумилась: «Нет такого понятия – «навсегда»! Надо писать: «постоянно».

Но я переписывать этот листок не стала, так маму и зарегистрировали.

Все последние годы нашей совместной жизни были посвящены тому, что я старалась, насколько возможно, скрасить, сделать более радостными и светлыми мамины дни.

Я бежала с работы, всегда имея для неё гостинчик, то, что она любила - йогурт, банан, хурму. Да, конечно, тяжелый диабет, ничего этого нельзя, но я знала, что она, как ребенок, все равно эти правила нарушает. Терпит - терпит, а потом ночью встает, достает из холодильника варенье, еще что-то недозволенное, с аппетитом съедает... Потом, конечно, анализы никакие, и она опять на строгую диету садится, опять срывается...

Я никогда не читала ей нравоучений, она сама была мудрым и очень умным человеком. Ну, хотелось ей сладкого, что поделаешь!...

А то куплю ей какой-нибудь новый роман, кучу новых газет, журналов, а мама радуется, как дитя, лежит на диване, ночи напролет читает - здорово! А потом придет ко мне на кухню (квартиру мне выделили двухкомнатную, в одной жила мама, в другой – сын; лично у меня стоял диван на кухне, там я и жила, и писала), начинает рассказывать, что прочитала, я слушаю...

Пролетело несколько дней. Я не отходила от маминой кровати. Она все чаще теряла сознание, все реже приходила в себя. Максим и Ольга бегали по своим делам, я вообще выгоняла их - ну, будем сидеть три человека около тяжелобольного, кому какой от этого прок?

...Утром 9 ноября 2001 года мама открыла глаза и сказала: «Странно, почему люди боятся умирать? я сейчас всех наших видела - маму, отца, тетю Фаю, дядю Володю (все наши покойные родные. Е.С.), они такие веселые, зовут меня, машут мне, кричат: «Мы тебя заждались, иди к нам скорей!» А я не могу через речку перебраться, широкая там река разлилась... Отец за лодкой пошел"...

Мамино лицо осветила улыбка. «Ах, жалко, - сказала она,- Максимки нет, надо бы его поцеловать!»

Она устало вздохнула и закрыла глаза. «Дочка, - попросила она тихо. - Ты бы чайку, что ли, погрела»... Я пошла на кухню, включила чайник. Вдруг из маминой комнаты с лаем и визгом выскочила собачонка, Найда, следом за ней вылетела Кися.

- Что такое?! Что случилось?! - вскрикнула я и бросилась в комнату.

Поздно - мама умерла. Умерла с улыбкой на губах, с газетой «Экстра» с той злополучной статьей в руках. До самого последнего мига мама, кстати и некстати, развернув газету и взглянув на имя автора, произносила:

- Ольга Шибер. - И недоумевающе спрашивала у меня: «И все-таки, я не пойму, Лена: как она могла? Как она могла?»...

До сих пор не знаю, как я пережила мамину смерть. Я куда-то звонила, кто-то мне отвечал... Примерно через час в доме было не протолкнуться: приехали даже те, кого я не ждала, маму знали и любили многие...

Следующая часть -->>