Я пришла в себя на третьи сутки. Открыла глаза – около меня сидела женщина в белом халате.

- Что с тобой? – спросила она.

- Я не хочу жить, - прошептала я, с ужасом понимая, что даже умереть мне не удалось. Я еще не знала, что приехавший врач – психиатр, а говорить психиатру про нежелание жить – чревато...

И – понеслось: подъехала «Скорая», мне сказали: «На день-два в городскую больницу, просто сдашь анализы». Я безропотно села в машину. И очень скоро оказалась в здании барачного типа (как я узнала потом, в свое время это была конюшня, еще в царские времена, потом эту конюшню сделали больницей). Бараки пропахли мочой, испарениями немытых тел, на окнах громоздились тяжелые металлические решетки. Психбольница, дурдом, «горка», как называли это заведение в Чите, потому что она на самом деле располагалась на горе, с которой хорошо были видны читинские улицы, - вот куда меня доставили.

И сразу определили в первое, буйное отделение, в надзорную палату, поскольку таких, как я, неудавшихся самоубийц величали «суицидально опасными», т.е. склонными к самоубийству и, стало быть, подлежащими особому надзору.

Не описать ужас, поселившийся в моей душе. Вокруг блуждали женщины, многие наголо стриженные, то в грязных, то в рваных халатах. Они плакали, дрались, люди в белых халатах, врачи-психиатры, уже выставили диагноз и мне: «Шизофрения с детства». Среди «доказательств» моей «шизофреничности» были, в частности, и мои стихи. Да, да, именно так! Именно там, в дурдоме, я неоднократно слышала: «Лена, ну, подумай сама, нормальные люди стихов не пишут!»

Если я возражала: «А как же Пушкин, Лермонтов, Есенин?!» - в ответ неизменно раздавалось: «Конечно, шизофрения, сравнивает себя с великими».

Общение с психиатрами походило на бой с тенью: что бы я ни говорила, ни делала, все оказывалось – неизменно! – «проявлением болезни».

Например, с самого начала я никогда не «писала» - в смысле, не придумывала, - стихи. Ко мне по ночам заглядывали стихопады, и мне оставалось только успеть записать всё, что рождалось непонятно откуда. Нет, я не буду утверждать, что какие-то «высшие силы» что-то делали за меня, нашептывали мне строки – упаси Бог! Просто моё мироощущение всегда было настолько ярким, острым, что самое заурядное, казалось бы, впечатление рождало какие-то поэтические образы, ассоциации... Я все время, как хронически беременная женщина (если такое возможно, конечно!) ходила в каком-то предстиховом томлении: «Какое необыкновенное облако! ... Какой смешной человек! ...Девочка-синеглазка!»

И вот все эти озарения одаривали меня неожиданными рифмами, образами, ощущениями. Всё это накапливалось, томило душу, и однажды ночью я вскакивала, и начинался стихопад: иногда за ночь я записывала по 50-60-70 стихотворений. К утру рука уже отказывалась работать, её сводила судорога. А на следующую ночь – новый стихопад ... Так могло продолжаться от одной до пяти-шести ночей.

Потом, когда стихал вал всевозможных чувств, я приходила в себя и уже спокойной, бестрепетной рукой наводила в рукописях порядок: из двухсот-трехсот стихов, в итоге, оставалось всего пятнадцать-двадцать, и это было нормально.

Было потрясающее чувство ощущения слова. Может, и моя бурная обидчивость происходила отсюда: ну, обозвал кто-то кикиморой болотной – экая важность! А я тут же, как наяву, и болото зловонное вижу, и эту кикимору чертову – старую, грязную, бородавчатую... и вот уже слезы ручьём!

К сожалению, я никогда не могла отсекать от себя неприятные впечатления, слова, поступки окружающих. Может быть, вот в этом и кроется причина моих многих бед.

С детства каждая бездомная, больная собака, кошка воспринимались мною как моя личная вина. Сколько животин я перетаскала домой, откормила, вылечила, пристроила в добрые руки! Хоть в этом мне в детстве везло: ни отец, ни мама никогда не ругали меня за нового найдёныша, всегда разрешали оставить животину до тех пор, пока ей не найдется добрый хозяин. Я и сейчас не могу пройти мимо больного голодного животного: каждое утро иду кормить по окрестным пустырям мурок да дружков...

Ну, вот для психиатров мои стихопады, моя сверхчувствительность были неоспоримым доказательством моей «душевной болезни».

Нейролептики, инсулиновые шоки и электрошоки, которыми меня «лечили», очень многих сделали настоящими инвалидами. Мне – повезло: после десяти лет, с небольшими «антрактами», такого «лечения», я вышла, не потеряв ни ума, ни памяти. Хотя, честно сказать, даже сейчас, несколько десятков лет спустя, иногда просыпаюсь в ужасе от приснившегося: длинный барачный коридор, вонь, смрад, две с лишним сотни стриженых и лохматых женщин, старых и молодых, со смехом и воплями, окружают меня, тянут ко мне руки...

Следующая часть -->>