В 1971-ом году, в одну из недолгих выписок из ПНД (здесь и далее Психоневрологический Диспансер), я познакомилась с человеком, который поверил мне и моим стихам, а не врачам и больничным бумажкам. Это была настоящая любовь, с первого взгляда. Против нас был целый мир: Виктору, моему уже мужу, многие настойчиво внушали: «Ты что, не понимаешь? Она больная, брось её! Ничего хорошего у вас не будет!»

Но Виктор действительно меня любил. Даже тогда, когда участковый психиатр снова отправлял меня «подлечиться», он иногда долгими часами стоял под окнами женского барака ОПНБ (областной психоневрологической больницы), разговаривал со мной обо всем на свете, пел мне песни, читал стихи, пока работники ПБ окончательно не уверились, что и муж мой «того», а иначе – какая-такая «любовь»?

Виктор был сыном цыгана. Великолепно пел, очень хорошо рисовал, много читал. Вообще, был человеком одаренным и светлым, но, как и я, пробивными качествами не отличался. Он мог о чем-то долго мечтать, рассуждать, но сил для решающего шага – сделать рывок, догнать и покорить ускользающую мечту – ему, как правило, не хватало.

Ранней весной 1973 года я шла по улице Читы. Неожиданно столкнулась с работницей ПНД.

- Ой, Лена, а что с тобой? –удивлённо оглядела она мою уже не самую стройную фигуру.

- У меня будет ребенок! –сказала я. – Я же замужем! – и пошла по своим делам дальше...

А через несколько часов к моему дому подъехала «Скорая» с милицией. Врачи-психиатры решили, что «хронически психически больная не имеет право на потомство»...

Я, как и многие тысячи, миллионы людей, состоявших на учете в ПНД, не принадлежала ни себе, ни своим близким. За нас решало государство,что нам можно и чего нельзя...

Беременность удалось сохранить чудом (и среди врачей были и есть порядочные, доброжелательные, честные люди).

Пришло время и прямо с «горки» меня отвезли в роддом. Родился мальчик, которого, вопреки моему желанию, назвали Максимом. Я-то хотела назвать малыша иначе... Однако, прошли годы, и имя моего сына – Максим – кажется мне теперь единственно возможным.

Сразу после рождения ребенка меня перевели обратно, в ПБ. Сына отправили в Дом ребенка, не спрашивая ни моего мужа, ни моих родителей.

И потянулись странные, страшные годы моего пребывания в ПБ. На общих обходах с лета 1973 года (со времени рождения сына) я впервые стала слышать от врачей лениво-безжалостное: «Ну, а ты-то чего трепыхаешься? Смирись, успокойся, у тебя вечная койка!»

«Вечная койка?! Смириться с этим?! Дожить до того, чтобы стать такой же, как сотни и сотни других, с кем сталкивала меня судьба в стенах ПБ?! Мысли об этом приводили меня в ужас.

А время шло, и где-то там, в стенах Дома ребенка, рос без меня МОЙ СЫН. Моей мамы нет на свете уже несколько лет, она умерла 9 ноября 2001г.

Но, пока я жива, я вечно буду молиться за нее, благодарить ее за то, что она сделала для меня и Максима: все три с половиной года, что мой сын находился в казенном заведении, мама, не пропустив ни дня, навещала его. Так что нельзя сказать, что мальчик рос сиротой. По крайней мере, бабушка сделала все, чтобы он был здоров, чтобы у него всегда были гостинцы, новая одежда, и чтобы он знал: у него есть родные, которые его любят.

Я до сих пор не понимаю, как мама на все находила время: ездила с передачами ко мне, работала, тащила на себе дом, каждый день навещала внука... Отец пил. Пил и по-прежнему скандалил. Откуда мама на все брала силы? И еще она никогда ни на что не жаловалась...

Самое же главное, когда меня уже забыли соседи, бывшие одноклассники, когда все врачи - психиатры махнули на меня рукой, записав в «хроники», мама каждый раз, целуя меня, торопливо пробегала глазами написанные мною строки новых стихов и шептала мне при расставании: «Дочка, у тебя все будет хорошо, я в тебя верю!»

Следующая часть -->>