Летом 1977-го года мама поехала в пионерский лагерь работать кладовщицей, оставила нас с отцом хозяйничать дома, а Максима взяла с собой. И, вроде бы, все шло нормально.

Я видела, с каким трудом вставал по утрам отец, но он перемогался, шел на работу - он был шофером, машину на ночь ставил дома. Я видела, что с каждым днем он худеет все больше. Он ничего не ел, пил только воду. Приедет вечером с работы, упадет на стул, достанет бутылку, нальет рюмочку, выпьет, и – все. Больше у него ни на что не было сил.

18 июля, вечером, когда я прибежала с работы, отец вдруг попросил: «Доча, посиди со мной». Я села. И отец вдруг заговорил:

- Мне недолго жить осталось, дочка. Меня рак съел, сил моих больше нет. Я же ведь знаю, что и сам не живу, и вам с матерью не даю. Я скоро повешусь, вот на этом - и он вытащил из брючного кармана толстую бечевку и большой строительный гвоздь. - Ты, дочка, не пугайся, никого не зови, напрасно все это. Никто нам ни в чем не поможет. Я устал. И мне вас с мамкой жалко...

Он заплакал. По исхудавшему, серому лицу моего «страшного» отца катились крупные слезы. Я тоже заплакала: «Папка, пожалуйста, не говори так! Ты всем нам нужен, и мне, и маме, и Максимке! Не вздумай что-нибудь сделать, я тебя умоляю!»

Отец, успокоившись, лег на диван, отвернулся к стене. Я же металась по дому, не зная, что делать. А вдруг отец и вправду руки на себя наложит?!

Я побежала к ближайшему телефону-автомату, набрала заветные 03.

- Что случилось? - послышался дежурно вежливый голос.

- Мой отец... он говорит, что повесится. - Запинаясь и путаясь,

мучительно подбирая слова, я пыталась объяснить телефонному голосу суть нашей надвигающейся домашней трагедии.

- Он пьяный?

- Ну, как пьяный? Да, он немного выпил, но...

- К пьяным не ездим, вызывайте милицию.

Т-ту-ту-ту... - равнодушные гудки из телефонной трубки. Набираю 02, объясняю ситуацию. В ответ вопрос:

- Он кого-нибудь избил, нахулиганил?

- Н-нет...

-Так что ж вы пустяками-то нас от работы отвлекаете!

Я обзвонила всех, кого могла. В итоге, часа через три к нашему дому подъехала "Скорая", в дом вошла, брезгливо кривя губы, молодая, лет 25-ти, врач. И - сразу, с порога:

- Это кто тут истерики закатывает, кто жить-то не хочет?

Отец привстал на диване:

- А я вас сюда не звал. Всего доброго! - и снова лег лицом к стене.

Врач присела к столу, в документах отметила: «Больной в ясном сознании, в госпитализации не нуждается». И - уехала, сказав мне напоследок: «Штрафик бы вам за ложный вызов выписать. В другой раз так и будет».

Подавленная, растерянная, я зашла в дом. Отец повернулся ко мне, как-то беспомощно, по-детски улыбнулся: «Доча, я же тебе говорил, не нужно никого вызывать, никуда не звони. На самом ведь деле никто никому не нужен!»

Весь следующий день я провела с ним дома, не отходя - впервые он не смог поехать на работу, была слишком большая слабость. А 20 июля был день рождения Максима, ему исполнилось 4 года. Я знала, что в этот день мама с Максимом обязательно приедут домой. В этот день отец встал рано, как мне показалось, был бодр - взялся наводить порядок в ограде, в доме. Мне сказал: «Эх, сегодня ведь у Максимки день рождения. Лен, ты бы хоть на работу съездила, а то ведь уволят за прогулы... Может, зарплату получишь. Купила бы Максимке велосипед, от деда, я-то пока ничего не могу для него сделать»...

И я купилась на это показное спокойствие! Поехала на работу, действительно, получила зарплату (я работала на договоре, поэтому, слава Богу, работать в конторе от сих до сих не требовалось).

Пока общалась с коллегами, получала деньги, чувство тревоги нарастало все больше и больше. Я вспомнила, что дома - пустой холодильник, отец ничего не ел, а я боялась оставить его одного. «Значит, мама первым делом пойдет в магазин». И я набрала телефонный номер магазина, в который мы обычно ходили.

- Здравствуйте. К вам Татьяна Алексеевна Стефанович не заглядывала? Это Лена Стефанович...

На том конце провода возникла какая-то суета, послышались суматошные голоса. Наконец, трубку взяла заведующая.

- Лен, это ты? Тут покупательница только что прибегала, сказала, вашего Стефановича из петли вытащили...

Дорога домой, восемь троллейбусных остановок, растянулась на год, так медленно вдруг потекло время. Троллейбус еле-еле плыл по городским улицам, а по моему лицу безостановочным потоком текли слезы. Я так и не спасла отца, я его прокараулила!!!...

С остановки я бежала домой так, что люди останавливались и смотрели мне вслед.

Я влетела в наш переулок и, задыхаясь, остановилась. У наших ворот стояла целая толпа зевак, и все, разинув рты, внимательно смотрели на меня. И тут что-то щелкнуло в моей голове: «Они ждут, что я сорвусь. Им очень интересно посмотреть, что со мной будет... Ну, уж нет!»

Я вошла в ограду - толпа расступилась передо мной, как волна перед носом теплохода. И эти жадные, трусливые, любопытные глаза!...

У крыльца стояла мама с каким-то тёмным (никогда я ее такой не видела!) лицом, рядом, прижавшись к ней, стоял Максим, белый-белый, как стенка.

Я взяла сына на руки и тихо спросила:

- Ма, где отец?

- Только что увезли...

Я повернулась к толпе и, стараясь сохранять спокойствие, сказала: «Все, концерт окончен. Расходитесь, пожалуйста, нам нужно побыть одним».

Две соседские старушки недовольно заворчали:

- Hу, зачем ты так, Лена! Люди же сочувствуют, людям же интересно!

Я выпроводила всех, и мы вошли в дом. В нашем малюсеньком жилище царила идеальная чистота - отец постарался. Когда мама с Максимом приехали домой, они обнаружили его в летней кухне. На столе стояла непочатая бутылка водки, лежало обручальное кольцо, которое отец аккуратно снял, и лежала записка:

«Танюшка, Леночка, простите меня. Я больше не могу, меня замучила боль, я знаю сам, что испортил всю вашу жизнь, еще раз простите меня, если можете».

Патологоанатом после вскрытия развел руками: «Ему жить оставалось, в лучшем случае, буквально неделю-две, ни одного живого органа, все съел рак, одни метастазы»... Затем, помолчав, спросил у меня: «А какая группа инвалидности у него была?» - «Не было у него никакой группы. Он работал до последнего дня» - ответила я, и патологоанатом очумело затряс головой: «Да как он работал-то?! Он на наркотиках должен был сидеть, лежачий больной!»...

Вот таким он и был, мой отец: на ногах - до последнего. Чтобы никому не быть обузой.

... Пoxopoны были многолюдными и по-русски бестолковыми. Я не могла дождаться, когда закончатся эти бесконечные поминки, круговерть чужих пьяных рож.

Наконец, мы остались втроем - мама, Максим и я. Сели с мамой на кухне зa стол, уложили Максима спать... и вдруг я поймала себя на мысли: «Папка придет, ужин в холодильнике. Быстренько разогреть на плитке»... Потом: «Ой, я что это?! Папка не придет. Никогда больше не придет»...

Впервые за минувшие ужасные дни мы с мамой вволю наплакались. Но изменить уже ничего было нельзя, нужно было привыкать к совсем другой жизни.

Следующая часть -->>