От автора: черновой вариант этой повести пролежал в моем рабочем столе более десяти лет. Тогда, в начале восьмидесятых, сама идея - писать о "таком" - была изначально крамольной. Потом, на мутных волнах вседозволенности и дурного вкуса, почему-то поименованных "демократией", не хотелось быть неверно понятой среди могуче-расплодившихся любителей "клубнички". Потом был мой первый опыт в литературных делах такого рода - "Девочка из КВД", который четко разграничил моих друзей и знакомых на моих соратников и единомышленников и моих недругов. А потом, наконец, пришло время, заставившее меня понять, что в творческих делах быть "на все стороны красавцем", как выражаются японцы, невозможно. Нужно писать, как знаешь, как помнишь, как веришь сам. Читателю же моему могу посоветовать только одно: пожалуйста, верь мне, моему жизненному и .человеческому опыту, моей любви к жизни, к людям, моему яростному желанию добра и справедливости. Ну, а если тебе во время чтения становится больно, страшно, невмоготу " отложи на время это повествование в сторону, успокойся, соберись с мыслями и вспомни мои слова: я писала о реальных событиях, герои этой моей повести, как и предыдущих повестей, взяты из жизни, - вспомни это, и возненавидь зло и подлость, как я, и, как я, страстно пожелай добра и справедливости. Но сначала найди в себе мужество дочитать эту повесть до конца...

... Где это было, когда это было - в сказке, а может во сне?.. -

Бог знает, в какой раз снится Михаилу сон, когда он, первоклассник, с мягоньким, аккуратно подстриженным белесым чубчиком серебристым голоском выводит на школьной сцене эту песню, а школьный зал, переполненный школьниками и их родителями, восторженно замирает. Где это было, когда это было... Недавно это было, десять лет назад. И никогда в жизни не забудет Мишка охватившего всю его душу чувства окрыленности, счастья, счастья до слез, когда после окончания песни зал несколько мгновений ошеломленно молчал, а потом буквально взорвался аплодисментами и криками: "Бис!"... "Мишка - молодец!"... "Робертино Лоретти!"... "Талант, ребята, ей-богу, талант!"...

И вот там, стоя на залитой ярким светом школьной сцене, оглушенный криками, аплодисментами, одобрительным свистом и ревом, мальчишка из множества лиц видел только одно - мамино, и ради этого родного лица, ради её счастливых глаз он готов был перевернуть весь белый свет, только бы всегда была она вот такой счастливой и радостной...

Этот школьный концерт художественной самодеятельности стал ЕГО ДНЕМ. Потому что, по требованию восторженных зрителей и слушателей, он спел все песни, какие знал, какие мог вспомнить, и ошалевшая от неожиданного открытия такого сокровища школьная преподавательница музыки Людмила Петровна Кочергина, Кочерыжечка, - как любовно звали ее за глаза и старшеклассники, и малышня, - так вот, она охрипшим от волнения голосом кричала в ликующий, восторженный зал:

- Помилосердствуйте, друзья мои! Вы оставите мальчика без голоса, ему такие нагрузки вредны! Хватит, прошу вас, хватит!

Но Миша и сам уже порядочно устал, горло стало побаливать, и вот, наконец, он, донельзя счастливый, переполненный впечатлениями, пробивается к маме сквозь плотные ряды своих поклонников, бросается ей на шею, она целует его в макушку, и тут его счастье разом меркнет от насмешливого, басистого голоса маминого мужа - дяди Владика:

- Ну, жених, называется, вцепился в мамку, повис у нее на шее! Тоже мне, мужик!

Стоявшие вокруг школьники и взрослые недоуменно затихли. Владислав же Петрович, почувствовав внимание со стороны, заговорил, явно рисуясь, еще громче:

- Тоже мне, "где это было, когда это было!" " все эти "ля-ля" будущему мужику, ну, совершенно не требуются! Каратэ, бокс, ну, хоккей на худой случай - пусть занимается. А то, понимаешь, бантик на шейку, кружевной воротничок на рубашечку! - и этот противный Владище, как часто называл про себя Мишка этого чужого человека, без спросу вломившегося в их дом, разрушевшего их нежный и крепкий союз с матерью, небольно, но очень обидно щелкнул его по лбу.

Мальчик мгновенно сник, как яркий праздничный шарик, из которого неожиданно выпустили воздух. Он отстранил мамины ласковые, теплые, всегда такие надежные руки и медленно двинулся из праздничного зала, где продолжала греметь музыка, веселый смех зрителей и хлопки новогодних хлопушек, в школьный коридор, к туалету. Ему ужасно хотелось плакать, и в то же время он готов был провалиться со стыда сквозь землю, если бы кто-то заметил, как ему сейчас плохо.

Занятый своими мыслями, он совсем потерял бдительность. А зря. Следом за ним из зала, где продолжался праздничный школьный концерт, выскочили исконные враги всех мальчишек-младшеклассников - шестиклассники ЧУХА и АКУЛА и восьмиклассник РЯБОЙ. Чуха по два года сидел в четвертом и пятом классе и потому среди своих одноклассников "держал шишку": кого надо - карал, кого хотел - поддерживал. Первые его ненавидели и боялись смертельно, вторые - хоть и не испытывали к Чухе особой любви, все же держались за его авторитет: было немыслимо кому бы то ни было из школьной шпаны обидеть Чуху или его дружков. Кара следовала тут же, жестокая и страшная. Чуха не останавливался ни перед чем, никого он не боялся, и все это знали. Однажды завуч по воспитательной работе, увидев Чуху в его обычном виде - в старом, нарочито изодранном пиджаке, в рубашке, первоначальный цвет которой невозможно было угадать даже под страхом смертной казни, в кирзовых сапогах с налипшими на них пудами грязи, руки в брюки, заросший какой-то кудлатой овечьей шерстью, - так вот, увидев его, Елизавета Иннокентьевна схватилась за голову:

- Витя! Золотых! Боже мои, в каком ты виде, и это ты в школу пришел! А пахнет- то от тебя как нехорошо, Витя!

Чуха стоял, равнодушно разглядывая ее своими тусклыми серыми глазами, а потом, неожиданно для всех собравшихся на этот раз в школьном коридоре, неторопливо расстегнул ширинку своих грязнущих штанов и стал мочиться прямо на подол роскошного василькового платья завучихи. Та стояла, разинув рот, и по ее гневно пылающим щекам катились слезы стыда и обиды.

При ошалелом молчании собравшейся публики Чуха неторопливо окончил свое дело, застегнул ширинку, произнеся при этом куда-то в пространство:

- Не люблю, когда разоряются не по делу!

После этого к Чухе никто и никогда из школьных учителей не подходил, воздерживаясь от вполне законных замечаний и нравоучений даже тогда, когда никому другому его выходки уже явно не сошли бы с рук.

Акула и Рябой были Чухиными шавками, готовыми по малейшему его приказу кидаться на любого. В свои вполне еще юные годы это были совершенно отпетые негодяи, которые просто ждали своего часа - сесть в тюрьму, а пока беззаботно и весело проводящие свободное от каких бы то ни было дел и забот время. Если весь внешний вид Чухи вызывающе кричал встречным: "Да, я - свинья, и мне это нравится! Попробуй скажи, что это не нравится тебе!", - то, глядя на Рябого и Акулу, можно было сразу понять, что из себя внешне представляют человеческая низость, жестокость и пошлость. Чуху, Акулу и Рябого боялись все школяры без исключения. Даже десятиклассники пасовали перед этими выродками, потому что все знали: обидь кого-то из этой троицы, и завтра в школу ввалится громкая и страшная Чухина "толпа" - компания юных бандитов из Шанхая, где они давно держали верх и над юными, и взрослыми жителями. И тогда - караул! Изобьют до смерти, порежут, наиздеваются так, что жить не захочешь.

Не находилось в школе храбрецов дать отпор этой все больше и больше наглеющей троице.

... Ни о чем таком не думая, Мишка двигался по коридору к мужскому туалету. На свою беду, взволнованный непомерно, разгоряченный, он совершенно забыл, что все пацаны, вплоть до шестиклассников забегать в этот туалет поодиночке боятся, стараются делать это во время урока, либо - компаниями по нескольку человек. Ходили смутные слухи, что в этом туалете творятся недобрые дела, что над маленькими пацанами здесь могут наиздеваться как угодно, избить.

И командуют тут всем самые страшные в школе люди -Чуха, Рябой и Акула.

Миша вошел в пустынный туалет, вздохнул с облегчением, заметив его пустынность, и, только расстегнув штанишки и пристроившись у крайнего писсуара, услышал скрип отворяемой двери. Все еще не подозревая ничего плохого, смущенно улыбнувшись, он оглянулся - и окаменел: страшная школьная троица возникла на пороге.

Лениво сплюнув, Чуха поинтересовался:

- С-сышь, пацан? Ну-ну. - И вся компания пристроилась у соседнего писсуара.

"Пронесло!" - облегченно подумал Мишка, переводя дух, и стал торопливо застегиваться. И в это время возникший перед его глазами Чуха лениво-безразлично поинтересовался:

- А ты куда торопишься, гольян? (Мишка знал, что "гольянами" троица называет всех пацанов, еще не имеющих собственного прозвища).

- Да никуда! - стараясь выглядеть спокойным и беззаботным, пожал он плечами. - Я же уже выступил.

- Да, ты молоток, - сплюнул на чистейший пол Чуха. - Хорошо поешь. А песню про жигана знаешь?

- Не-ет, - растерялся Миша.

- Нет?! - переспросил Чуха, - а с "детских лет по приютам скитался, не имея родного угла"?

- Тоже не знаю...

- Эх ты, хренов песенник! - послышалось плохо скрытое разочарование в Чухином голосе. - Так ты только и можешь тра-лялякать... это... где это было, когда это было, да?

- Да ладно тебе, Чуха, чего ты к пацану прицепился, - лениво процедил сквозь зубы Акула. - Маленький он еще. Вот вырастет, все песни знать будет, душу твою потешит. Давайте, ребята, поиграем лучше.

- Ага. В фокусы! - подхватил Рябой. - Хочешь, гольян, мы тебе фокус покажем?

- Хочу! - радостно выдохнул Мишка, решивший было, что все-таки попадет ему сейчас от Чухи. - А как?

- А так, - Чуха подошел, снял с его шеи широкий черный бант, изображавший концертный галстук, приказал закрыть глаза, завязал их черной лентой, несколько раз повернул Мишку вокруг своей оси и сказал:

- Открой рот, сделай тихо три шага и жди!

А Мишка, радостный, ничего не подозревающий, медленно, торжественно, сделал три коротких шажка и замер, открыв рот.

Сначала он просто ничего не понял: в его рот полились несколько теплых, горьковато-соленых струек. Он стоял, опешив, а по его белоснежной рубашке катилась желтоватая влага...

Наконец до него дошло. Не веря себе, ошеломленный, он стащил со своих глаз черную повязку и увидел, что стоит перед этой поганой троицей с расстегнутыми ширинками, и последние желтые капли из их толстых пенисов скатываются на пол...

Миша был ошеломлен, унижен, перепуган.

- Вы... вы... вы что же делаете?!

- Мы? Мы тебя зачмарили. Чмарь ты у нас теперь, пацан. И теперь мы тебя будем тарить, куда и когда хотим.

- Как это - "тарить"?!

- Трахать, пацан. В рот, в задницу - куда придется. Отказать не имеешь права, убьем. Запомни, сученыш: ты теперь - чмарь! Чмарь!!!

- Чмарь!!! - радостно вторили Рябой и Акула.

- Акула, держи дверь, - распорядился Чуха, - Рябой, давай сломаем целку, раз уж нам ради праздничка такое счастье привалило.

Это было, как в невиданном кошмаре, в дурном сне, в невероятном бреду. Чуха схватил Мишку за штаны, рванул их так, что пуговки с ширинки осыпались с тихим жалким шорохом, стащил с Мишки брюки вместе с трусами и прошипел в самое ухо: "Только вякни - задушу на месте!"

А потом он заставил ошеломленного, переставшего что-либо соображать мальчишку пошире раздвинуть ноги и встать к нему спиной на четыре кости...

Мишка потерял счет времени, вообще какое-либо соображение. Трижды "тарил" его Чуха, по два раза - Рябой и Акула. Потом они заставили его сосать их обвисшие, уставшие от работы члены, понукая по очереди:

- Ну-ка, чмарь, соси, соси, это вкуснее мамкиной титьки!.. Давай, чмарек, старайся, может, оставим при себе, другим давать не будешь. Ну, ну, ну!!!

Униженный вконец, растоптанный, с диким криком, задавленным внутри, с трясущимися от несказанного ужаса руками и ногами, Мишка выслушивал последние напутствия от своих насильников:

- Ты, говнюк, смотри, не вздумай там чего-нибудь папочке-мамочке вякать, иначе тогда тебе точно - крышка! Если узнают все, что ты - Чмарь, ты пропал.

- И вот еще что, Чмо. Если кто-то из нас позовет тебя - лети на цырлах, не раздумывая. Ты теперь - не человек, ты говно. Смотри, чтобы не было хуже!

- Ну-ка, спой нам что-нибудь на прощание, - это лениво сплюнул Чуха. - Ну, сегодня, ладно уж, я тебе разрешаю "где это было", а потом нормальные песни выучишь. Ну!!!

Мишка стоял перед ним с лежащими на полу брючонками, с голыми, худенькими синими коленками, и на бледном, как смерть, его лице мученически горели огромные черные глаза -олицетворявшие, казалось, всю мировую скорбь.

Чуха придвинул к себе рывком это тоненькое дрожащее тельце, ужасно возбуждавшее его, и, дрожа от вновь нарастающего возбуждения, хрипло прошипел:

- Пой!

"Где это было, когда это было, в детстве, а может, во сне..." в потолок, в мутные окна мужского туалета бился серебристый ангельский голосок - будто птичка предсмертно металась в закрытом помещении...

В двери туалета постучали:

- Эй, кто там? Миша Балтин здесь или нет? Его сейчас награждать будут, пусть поспешит!

- Ты все запомнил, Чмарь? - еще раз прозвучал в Мишкиных ушах свирепый голос Чухи. - Ну, вали, получай награду, певец!

И Мишка побрел, ни о чем не думая, страстно желая только одного - умереть навсегда, ничего больше не слышать и не видеть...

Дальнейшее он помнит очень смутно...

Читать дальше -->