Когда одной своей доброй старой знакомой, женщине интеллигентной и тонкой, — по крайней мере она сама себя любила рекомендовать именно так, я стала пересказывать идею задуманной мною повести — о девчонках, пациентках кожно-венерического диспансера — она закрыла ладонями уши и почти закричала: «Я не хочу этого знать!!? Кому нужна эта грязь! У меня тоже есть дочка, ей тоже пятнадцать, я знаю дочь и ее друзей — это не о них!!!… Не хочу, не желаю знать такой грязи!»

...Да, очень удобно — зажать ладонями уши и глаза — «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю!» — и жить-поживать в своем тихом придуманном мире, где нет места растлению малолетних, где все родители добропорядочны, нежны и человечны, где не пускают 10—11-летних девчонок «по кругу», как стакан хмельного пойла, и где 13-летние дурочки не производят на свет младенцев-уродов с врожденным сифилисом...

Я тоже хотела бы жить в таком тихом и уютном, спокойном мире. Но что делать с больной памятью сердца, с памятью души? Как их забыть, этих маленьких изгоев занятого собой общества, которое поет и пляшет, любит и ненавидит, пьет коньяк и политуру, но в котором нет даже маленького уголка, чтобы спрятать, согреть, укрыть от житейских мерзостей эти детские душонки?..

Мне очень трудно было писать обо всем этом. Впервые я вдруг почувствовала всю тяжесть, беспомощность русского языка, когда потребовалось описать сцены насилия, разврата, растеления. Нет в русском языке адекватных таким случаям слов, не употреблять же матерные! Поэтому прошу заранее простить мне невольную грубость и жестокость языка этой повести. Итак.

Никто уже не мог в точности вспомнить, в который по счету раз попала в КВД на лечение Нюшка-Мочалка. Нюшке 15 лет, последние три года она залетает в знакомое заведение с регулярностью добросовестной деревенской письмоноши: месяц-два гуляет на свободе, и— снова в знакомом отделении...

Вообще-то, официально Нюшка зовётся Анной Николаевной Спиридоновой. Среднего роста, крепко сбитая, она колобком катается по женскому отделению. Девчонка как девчонка, вот только этот странный взгляд исподлобья, злобный какой-то, совсем не девический, и какое-то серое, старообразное лицо... Разговаривать с Нюшкой бесполезно: у нее нет ни одного зуба, она страшно шепелявит, к тому же сильно заикается, так что пытаться разговорить ее — пустое занятие.

Никто толком не знает, откуда она взялась, эта Нюшка, где ее родители, и есть ли они у нее вообще. Зато много ходит по отделению смутных рассказов о том, что промышляет Нюшка на вокзале — находит клиентов, любителей, как принято сейчас говорить, орального секса, берет недорого, в лучшем случае— десятку, а зачастую и вообще ей ничего не платят — не пойдет же эта немтырка в милицию жаловаться, в самом-то деле. Оральный секс, оральный секс. Это — если в книжках. На самом-то деле, в жизни, всё куда как просто и донельзя грубо: меняются кавалеры один за другим, спускают вонючие штаны, и старайся, Нюшка, доставляй дяденькам и юношам удовольствие!.. За три года, что слоняется она по вокзалам, все на свете уже видела, знает и понимает, ничем ее не удивишь, не испугаешь, не разжалобишь. Сквозит в ее глазах такая беспросветная, такая дикая, бесприютная пустота, что хочется от страху орать. Пусто в ней, в этой девчонке, словно в хате, где разом вымерло целое семейство вплоть до собаки и кошки... Как же она, Нюшка-Мочалка, Анна Николаевна Спиридонова, дошла до жизни такой?

...Всего лишь три года назад в одном из городских дворов-колодцев бегала беззаботная шестиклассница, Анька-Сорви Голова. Как-то так получилось в их дворе, что девчонок здесь почти не было, из двадцати пяти ребят-школьников — только три девчонки. Две другие, Светка и Марина, пацанов сторонились, ходили играть с девчонками в соседние дворы. Ну, а вот Анька повсюду с пацанами, куда они — туда и она!

Надумают ребята в футбол—Анька с ними. На речку, в лес за город — и она не отстает.

Семья у Аньки была как у всех: в меру выпивающий отец, слесарь на машиностроительном заводе. Мама — бухгалтер, тоже любящая пропустить рюмочку, но тоже — в меру, не теряя приличий. Воспитательными нотациями родители Аньке не досаждали, полагая, что «вырастет — сама все поймет». Поэтому училась девчонка, не очень-то перетруждая себя сидением над учебниками: «тройка — не двойка», — любила повторять она. К практически неограниченной свободе привыкла как-то быстро и сразу, уже в четвертом классе, если считала нужным, могла гулять на улице хоть до полуночи, ро-дители не ругались, только мать иногда вздыхала да ласково журила: «Смотри, дочка, как бы чего не вышло».

Анька уже прекрасно понимала, чего побаивается мать, и бравируя, отвечала:

«Да ты что, ма?! Все мальчишки во дворе — мои друзья! Если что, они же голову снимут с того, кто полезет ко мне!» И она искренне верила в это... Только шло время, и мальчишки стали взрослеть. И вот уже не только дружескими взглядами стали они встречать и провожать Анку в дворе.

И наступил день, когда самый старший в их компании, Славка-Качок, пятнадцатилетний парень с мускулатурой доброго грузчика, как-то небрежно бросил вслед отправившейся домой Ане: «А чо, пацаны, девка-то, пожалуй, уж вполне, а? Пожалуй, уже и трахнуть ее можно, а?»

Компания коротко гоготнула и в ожидании уставилась на своего предводителя. А он спокойно развил свою мысль: «А чо, пацаны, тут такого? Она сама к нам все время липнет. А то я смотрю на нее, и у меня все время стоит.... Или, шибздики, трусите?» — глянул Славка на свою компашку, и пацаны, встрепенувшись, разом загудели: «Чо, хорошая идея! Пора, пора...» Так была решена Нюшкина судьба...

Назавтра, вечером, как бы между прочим, когда вся компания была в сборе, Славка вздохнул: «Скучно что-то, пацаны... Может, пойдем в подвал, в картишки хоть перекинемся? В «дурачка», а?». Знал Славка, что обожает Анька игру в подкидного, никогда не упустит случая сразиться. Вот и в этот злополучный вечер встрепенулась девчонка: «И я с вами? И я!»

И двинулись они в давно облюбованный подвал в глубине двора...

Надо сказать, что с подвалом пацанам просто сказочно повезло. В других дворах ребят из подвалов гнали, навешивали на подвальные двери пудовые замки, а в их .дворе к ним никто никогда с этим делом не вязался, лишь бы не шумели, а уж куда они там полезли, в подвал или на чердак, дело десятое!

И вот захлопнулась за компанией гулкая железная дверь, и шестеро пацанов в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет, ужасно труся и потому задираясь друг перед другом больше, чем того требовали обстоятельства, окружили Анку. А она, дурочка, все-то ничего не могла понять. «Ну, пацаны, у кого карты?» — звонко спрашивала она, оглядывая обступившую ее компанию.

Напряженная тишина, заполненная прерывистым дыханием да суматошным стуком мальчишеских сердец, была ей ответом. «Вы... чего, пацаны?— спросила Аня, растерянно улыбаясь, уже понимая, но не желая верить, что в ее жизни что-то суматошно и страшно меняется. — Вы чего?..»

Славка молча развернул ее к себе, грубо притиснул к своему вздыбившемуся члену и впился в ее губы долгим поцелуем...

Аня буквально окаменела. Она прекрасно понимала, что происходит, но никак не хотела верить, что все это — с ней, с ее мальчишками-приятелями... Не может быть! Не может быть!!!

А Славка, между тем, задрал ее платье и скомандовал пацанам: «А ну-ка, раздеваем...»

И мальчишки, как стая сбесившихся шакалов, накинулись на нее, стаскивая трусики, колготки, рубашку...

Читать дальше -->