...Вот уж который год подряд, совершенно неожиданно, невпопад, в самых неподходящих местах вдруг вспыхивает в моём сознании картина. Лето. Солнце люто палит высохшую до асфальтовой твёрдости землю, и от зноя просто некуда деться. Стая разомлевших разноцветных кур разбойного вида с поникшими от жары гребешками кемарит, зарывшись в горячую землю. В выцветшем от зноя небе - ни облачка, ни ветерка. Такое впечатление, что все существа, способные к самостоятельному передвижению, впали сейчас от этого нестерпимого зноя в каталепсию, и потому на улице в этот будний день - ни души.

Признаться, я бы тоже сейчас завалилась спать в старом сарайчике, рядом с двоюродным братишкой Юркой - бабушка укладывала нас спать каждый день после обеда. Но уж очень мне сегодня было не до сна: перед обедом бабушка вымыла нас с братишкой во дворе, в старом цинковом корыте, и в честь неизвестно какого события выдала мне новую голубую майку и новёхонькие жёлтые трусы до колен. И вот, поглаживая свою коротко стриженную голову с жёстким колючим ёжиком волос, я брожу по обширному, прокалённому солнцем двору и сгораю от желания хоть кому-нибудь продемонстрировать своё неожиданное великолепие: НОВАЯ! ГОЛУБАЯ! МАЙКА! НОВЫЕ! ЖЁЛТЫЕ, КАК ПОДСОЛНУХ! ТРУСЫ! ДО КОЛЕН!

Я приоткрываю калитку и тихонько выскальзываю на улицу. Вообще-то, бабушка строго-настрого запрещает без разрешения выходить со двора, но тут уж такой случай, что невозможно удержаться. На улице - тоже блаженная миргородская тишина и покой. И тут я вижу, как из подъехавшей к соседнему дому машины, выходит ЖЕНЩИНА с ДЕВОЧКОЙ и двигается в мою сторону... Сколько лет прошло, а помню свои тогдашние ощущения до самой последней мелочи: женщина, красивая, как королева из сказки, в каком-то небесном, воздушном платье, в облаке душистого аромата, медленно надвигается на меня, а рядом с ней - девочка, моя ровесница. Но, боже мой, что же это за девочка, что это за чудо природы! У неё золотистые нежные кудри, и такое же, как у мамы, небесное, невесомое платье, и в тон платью - нарядные башмачки с блестящими пряжками.

Я стою, разинув рот, не в силах убежать, не в силах понять, как нелепо, карикатурно выгляжу я на их фоне. И вот они ровняются со мной, вот женщина чуть иронично, чуть сожалеюще окидывает меня взглядом, а девочка, ещё не умея владеть своими эмоциями, потрясённо вопрошает, не сводя с меня огромных кукольно-голубых глаз: "Мама, это девочка или мальчик?" "Девочка, кажется", – досадливо-равнодушно отвечает ей мама. И тогда малышка, потрясённо всплеснув руками, громко восклицает: "О, какое чучело!"...

Они удалялись от меня по тротуару всё дальше и дальше. Я стояла, как бы оглохнув и ослепнув одновременно, не в силах сбросить с себя навалившееся оцепенение. Впервые в жизни, впервые за пять лет своего существования на земле, я так больно, так остро поняла, что есть, оказывается, совсем другие критерии красоты и нарядности. И как больно, оказывается, когда тебе дают понять, что "ты - не из нашего муравейника"...

Я тихонько открыла калитку и вернулась в ограду бабушкиного дома. Сонные куры по-прежнему лежали в душной пыли, свесив набок вялые гребешки. И по-прежнему дремал в своей щелястой будке мой друг - лохматый, улыбчивый пёс Мухтар. Но уже какими-то иными, злыми, придирчивыми глазами окинула я своё царство, в котором весело и беззаботно жила до сих пор, и - устыдилась...

Бабушка разгуливала по двору в старой, пропотевшей рубашке - стыд!.. У крыльца кисло на солнце ведро с помоями, которое мы использовали ночью вместо горшка... Ограда усыпана щепками, старыми сосновыми шишками - мы их с двоюродными братьями носим из лесу, бабушка разжигает ими самовар... В углу огорода, на старом, покосившемся туалете на одной петле болтается дверца, там кружат мириады толстых зелёных мух, от звона их крыльев дрожит воздух...

"Мы живём, как свиньи! " - вдруг мелькает в моей детской голове поразившая и испугавшая меня мысль. Я люблю бабушку, люблю братишек, люблю этих пыльных, горластых кур, и мне вовсе не нравится думать, что мы - "как свиньи". Но кто-то, более мудрый и взрослый, чем я, неожиданно во мне объявившийся, нашёптывает зло и раздражённо: "Разве бабушки ходят среди бела дня по дому в одной грязной рубашке?! И почему она не даёт мне платьев, говорит, что в трусах и майке лучше? И почему она так редко меняет на кровати бельё? Вон, Юрка заболел, врач приходила, так она прямо заругалась на бабушку, сказала: "Что же это у вас больной ребёнок на такой грязной постели лежит?"...

Мне вдруг захотелось прямо сейчас, немедленно, жить по-другому...

Но как это - "по-другому" - я не имела никакого понятия, и я тихо заплакала от этих сложных, почти взрослых чувств.

...Почему именно это вспоминается мне так часто в самые неподходящие для таких воспоминаний минуты? Да, наверное, потому, что уже многие годы подряд, не отдавая себе в этом отчёта, я пытаюсь понять - просто так, для самой себя: что же это за явление такое - СОВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА, воспитанная и сформированная за долгие семьдесят с лишним лет человеконенавистнической власти в России.

Кое-какие заборы вокруг нашего царства "всеобщего счастья", слава Те Господи, порушились, и хоть некоторые вещи из забугорно-зазаборной жизни дошли до нашего слуха и сознания. Мы познакомились с откровениями Мадонны, принцессы Дианы и множества других скандально и просто известных женщин высшего и низшего света, и с величайшим для себя удивлением обнаружили, что есть целый континент неизвестных нам отношений, понятий, чувств, о которых мы представления не имели и не имеем.

Мир женщины на Западе - это действительно целый мир, куда предпочтительнее входить с трепетом в душе и с готовностью отнестись с уважением к самым невероятным причудам и слабостям.

А мы?..

А мы, как во времена моего далёкого детства, обрядившись в трусы "с начёсом" до колен, в хэбэшные чулки в резиночку, в бюстгальтер, объёмом и покроем напоминающий наволочку, собравшись у своих подъездов в сучьи стаи, моем кости всем подряд - и тем, что "до чужих мужиков охочи", и тем, у кого "не стоит", и тем, кто "с юности честь потерял". Какая-нибудь бабуля восемьдесят восьмого размера, уперев руки в боки, самозабвенно вещает: "...А я ей говорю: я-то проституцией не занимаюсь! С кого ты только пример -то берёшь, стерва бодлива така?! А она, наглюха, мне отвечат:" Если б тебе, Денисовна, предложили, ты б от счастья умерла! Тебе просто не предлагают!" ...Как вам, бабы, это нравится?!"

И бабы, тесно сдвинувши потные прелые груди, густо и грозно гудят: "У-у, сучки малолетние, вот кого в колыбели надо давить!"

Кто же мы такие, дочери и внучки своего горячо любимого Отечества, затраханные партсобраниями и месткомами, парткомами и профкомами, "общественным мнением" и "коммунистической моралью"?

Бесценные мои соотечественницы, ворочающие на своём горбу шпалы, хозяйничающие на асфальтоукладчиках и лесных складах, на колхозных фермах, таскающие на стройках тяжеленные бадьи с раствором, через месяц после родов взваливающие на себя все домашние заботы и хлопоты, скажите вы, все: кто, когда и где учил вас быть женщинами? Кто учил вас нежности, кротости, искусству быть красивой и сексуальной?

Многие из вас забыли, так ни разу и не почувствовав, что же это такое - БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ...

Многие годы моя нелицеприятная память собирала какие-то события, сведения, явления, и вот сегодня, когда я поняла, что пришло время садиться за новую книгу, я ощутила: это будет повесть без сюжета. Я просто хочу написать о людях, с которыми дружила или враждовала, о том, что радовало, изумляло, веселило или печалило меня, о своих наблюдениях, сомнениях и недоумениях. И я хочу написать так, чтобы мой Читатель, соглашаясь со мной или яростно проклиная меня за дерьмовую нашу правду, всё-таки признал за мной моё главное право - право на искренность.

Идея этой повести возникла, когда вся наша бедная страна выгоняла гекалитры едкого пота, отплясывая во всех мыслимых и немыслимых местах Ламбаду.

Моя подруга, очень своеобразный, тонкий, самобытный художник, Таня Нескромных, человек с убийственно-ироничным взглядом, как раз в это время закончила очередную серию своих скульптурных карикатур. Как живые, кружились её глиняные герои - в танце, пьянке, безысходной тоске... Жалея их, она в то же время ненавязчиво, но очень остроумно посмеивалась над ними, и названия, которые она давала своим скульптурам, были точны и незаменимы. Так, необъятных размеров бабища шла вприсядочку, а около неё мелким бесом вился хлипкий, но хитренький, чувствовалось, гармонист.

- Это кто? - растерянно и восторженно спросила я, увидев эту скульптурную группу в первый раз.

- ЛОМ-БАБА, - пожав плечами, спокойно выдала Таня.

- Лом-баба? - ошеломлённо переспросила я.

- А что? - усмехнулась Таня. - Где-то есть ламбада, у нас - ЛOМ-БАБА

Так возникла идея написать эту бессюжетную повесть...

Ну что, поехали?

Читать дальше -->