У этой повести - "О тебе и обо мне" - два автора, я и мой сын, Максим Стефанович.

Вообще-то, в первоначальном варианте эта повесть называлась "Записки матери": я начала работать над ней почти двадцать лет назад, с весны 1977 года, когда я впервые - после его рождения! - встретилась с сыном, которому в то время шел уже четвертый год... Мне не хочется ворошить самое больное и сокровенное, скажу только, что те, кто читал мою повесть "Дурдом", могут понять из рассказа о главной героине повести, Елене Ершовой, как и почему складывались у нее отношения с сыном, Антоном. Это, практически, я и мой сын, моя жизнь, моя судьба...

Поначалу я, как многие родители, просто так, из интереса, записывала разные смешные случаи из жизни своего ребенка, какие-то забавные словечки и ситуации. Потом поняла, что каждый уходящий день, каждое наступающее утро - новый этап в жизни моего сына, в моей жизни, и дело вовсе не в забавных высказываниях малыша, а в том, как он растет, умнеет, взрослеет день ото дня, как он познает этот лучший, но и опаснейший из миров, как добро и зло окружающего мира входят в его жизнь...

Где-то лет десять назад, когда сыну исполнилось тринадцать, я перестала записывать частные события из его и своей жизни, потому что началось трудное и прекрасное время: невозможно было поспеть за всем, что преподносил нам каждый новый день, да и ни к чему уже это было. Мой сын стал писать сам - письма нам с бабушкой из пионерских лагерей, из турпоходов, вел свой собственный дневник, к которому я никогда в жизни не прикасалась, уважая право человека на свою тайну, на свой внутренний мир... Я только мечтала, что, может быть, когда-нибудь наступит день и час, когда мой сын разрешит мне познакомиться с тем, что он писал много лет подряд, с подросткового возраста до сегодняшних дней...

Моя рукопись была готова давно, очень давно. Отрывки из нее печатались в разных изданиях и были довольно доброжелательно встречены публикой и моими коллегами. Но какое-то внутреннее чувство неудовлетворенности сделанным, ощущение, что в этой рукописи не хватает чего-то очень важного, может быть, главного, не давало мне покоя... И она лежала и лежала в ящике моего письменного стола, ожидая своего часа.

И вот сравнительно недавно я дала Максиму почитать то, что называлось "Записками матери" - во-первых, мне хотелось знать его мнение о написанном, во-вторых, он уже был достаточно взрослым человеком, и с ним я не могу не считаться. Если бы он был против публикации этой рукописи, я, как ни печально, уничтожила бы ее.

Слава богу, Максим очень давно, с самых малых лет, был не только мне сыном, но и моим единомышленником, другом, соратником. Прочитав написанное, он сказал: "Ты молодец, мама... А теперь я бы хотел, чтобы ты прочитала то, что писал я". И он дал мне свои дневники....

Я всегда полагала, что знаю о своем сыне все. Это оказалось и так, и не так. Когда мы где-то появляемся с ним в незнакомом обществе, никто никогда не усомнится, чей он сын, едва только увидит нас рядом. Наши почерки похожи настолько, что иной раз чужой человек вполне может их спутать. Когда мы с ним вместе смотрим кино или телевизор, очень часто в одном и том же месте, с одной и той же интонацией мы произносим не только одинаковые слова - целые фразы. Впрочем, это - не только мы с Максимом, это еще и моя мама, Татьяна Алексеевна Стефанович, очень часто, случалось, говорили в один голос. В один голос возмущались, восторгались, удивлялись... Читали одни и те же книги, любили одну и ту же музыку. И почерк у моей мамы похож на наши с Максимом почерки...

И все-таки, конечно, у каждого из нас есть свои, только каждому из нас присущие черты характера, привычки, взгляды на жизнь. И я бесконечно благодарна своей матери за то, что она никогда даже не пыталась "переделать" меня на свой вкус и взгляд. А я, в свою очередь, никогда не пыталась хоть в чем-то "надавить" на сына.

То, что Максим пишет в своих дневниках, далеко не всегда кажется мне единственно правильным и бесспорным. Но я весьма уважаю его право быть самим собой, это его точка зрения, его поиск, его право на свои собственные жизненные ошибки.

О да, мне, как и каждой матери, очень хотелось бы, чтобы мой сын в этой жизни был менее уязвим, более уверен в себе, чтобы в это "рыночное" время нашлось достойное применение и ему, и его способностям и человеческим качествам. Только хотелось бы, чтобы все это было не в ущерб его духовным запросам и исканиям. Пока же Максим плоховато вписывается в "рыночные" отношения. Но я думаю, что у него многое еще впереди...

Чем он был для меня, мой сын? Скажу без всякой аффектации: если моя мама подарила мне жизнь, то мой сын мне эту жизнь спас.

Опять же, возвращаясь к повести "Дурдом", скажу, что в 25 лет я подошла к такой степени отчаяния, что, казалось, дальше уже жить было незачем. Особенно если учесть, как в то время люди, от которых зависела моя судьба, упорно внушали мне, что "ничего не поделаешь, такая твоя планида - вечная койка в сумасшедшем доме", и что "впереди у тебя ничего нет...".

Даже сейчас, вспоминая те тяжелейшие в моей жизни дни, я ощущаю холод и боль в душе. И если бы моей маме не удалось буквально выдрать Максима из Дома ребенка, трудно сказать, что было бы со всеми нами дальше.

Но мама привела Максима домой. Уже будучи инвалидом второй группы, тяжело болея несколько лет, она всю себя отдала внуку. Разве такое забудешь? И разве забудешь маленького белобрысого мальчика, который сразу же доверчиво кинулся ко мне с возгласом "мама!"?.. О, эти благословенные, волшебные минуты знакомства с собственным ребенком, минуты, перевернувшие всю мою жизнь, навсегда привязавшие меня к этому маленькому доверчивому человечку, ответственность за судьбу которого я вдруг почувствовала остро и больно, как ожог!...

Много чего было в нашей жизни за минувшие двадцать лет.

Мы ссорились и мирились, мы пели и играли, ходили в кино и театр, готовили вместе уроки и читали книжки. Друзья сына были моими друзьями, его школьные проблемы - моими проблемами. Чем бы он ни увлекался - этим же самым увлекалась и я: мы с одинаковым азартом ухаживали за хомяком и рыбками, растили кошек и собак, разводили комнатные растения и торчали перед микроскопом.

Увлекся Максим рисованием, стал ходить в изостудию - все не-обходимое: краски, карандаши, фломастеры, альбомы и пр. - было у него в нужном количестве.

Захотелось ему заняться танцами - несколько лет подряд все наше маленькое семейство жило расписанием репетиций его хореографической студии.

"Заболел" фотоделом - дома появилась своя фотолаборатория. Все, что происходило в моей жизни, было, может быть, на чей-то взгляд довольно скудно: работа, дом и сын. Но я-то, несмотря ни на что, была счастлива! При малейшей возможности мы выбирались с Максимом в лес и на речку, я брала его с собой в командировки и творческие поездки.

А когда, уже в отроческом возрасте, пришла к Максиму пора первой любви, когда он переживал потрясение от первого предательства любимой девушки, искал свои жизненные идеалы, мучил себя первыми больными вопросами: "Зачем я живу?", "Что я на этом свете?"- настало время наших долгих, за полночь, бесед обо всем на свете...

Я перебираю папки с Максимовыми письмами, записками, по-здравительными открытками, а их накопилось за 23 года его жизни немало, и в памяти встают незабываемые моменты нашей жизни...

Вот он, четырнадцатилетний, пишет мне из археологического лагеря на Мензе: "Здравствуй, мамочка! Пишу тебе 7 августа. День сегодня очень жаркий. Я сегодня дежурный. Вот урвал минутку и пишу тебе. Здесь очень здорово, ма. Я еще больше загорел. И здесь отличная рыбалка, я уже немало выловил ленков, пескарей, чебаков, хариусов, песчаных щук. А кое-кому попадались и сом, и налим. Сегодня я поймал ленка, но выпустил его, маленький он был, сантиметров 30. Сегодня у нас открытие лагеря, я пою песенку про кузнечика (ну, помнишь, "коленками назад" который?) Я по тебе и бабушке очень скучаю. Думаю, что с тобой все-таки как-то веселей. Да и просто поговорить о том, о сем можем. Да и варишь ты отлично. Кормят здесь вкусно, но мало, очень мало, хотя и четыре раза в день. Дашь малюсенькую тарелочку, наложат половину. Дашь большую, положат на донышке. Сахара, мяса, молока и в помине нет. Но ничего, перебиваемся, еще никто не умер. Ну, ладно, мамочка, до свидания. Целую тебя. Твой Максим".

Или через месяц, уже с турбазы, где жил и работал с бабушкой: "Здравствуй, мама! Сейчас на Арее очень тепло, хотя два часа назад был дождик. Здесь просто чудесно, мне очень нравится. Арей спокойный, но не всегда. Два дня назад был самый настоящий шторм. Я с Юркой и Лехой Старостиными плавал на лодке по озеру. Вдруг неожиданно налетел сильный ветер и поднялась большая волна. Мы шесть раз попадали в водоворот, но выбрались все же на берег удачно. Еще я здесь успел прокатиться на моторной лодке, на катамаране. Вчера ходил в лес за голубицей, набрал литров пять. Сегодня нашел в воде у берега большой отщеп из яшмы и красивый скребок. На этом озере когда-то селились древние люди. После ужина я еще раз пойду на это место, возьму пробу почвы и промою ее. Если еще что-то найду, то обязательно напишу тебе о находках. Здесь хорошая рыбалка. Я ловлю здоровенных чебаков. Ну, ладно, мама, заканчиваю свое письмо. До свидания. Твой Максим".

Я часто перечитываю эти листочки из школьной тетрадки в клетку, исписанные крупным старательным детским почерком, и снова вспоминаю все, что нас радовало, объединяло, восторгало все эти годы...

Вот поздравление на восьмое марта, которое написал мне Максим. В то время я очень давно и серьезно болела, я переносила операцию за операцией, а никакого улучшения не наступало. Очень немногие мои коллеги по работе знали тогда, что со мной происходит, все эти переживания в полной мере легли на моих близких, - на маму и сына, и, если я до сих пор жива, могу работать и чувствовать себя полноценным человеком, это целиком и полностью их заслуга. Врачи ничем не могли мне помочь, они только вытаскивали меня из очередного ухудшения, и держалась я в те труднейшие, тяжелейшие годы своей жизни только сознанием, что я необходима своим родным. Я пережила несколько клинических смертей, уже сами врачи вслух удивлялись, как это я до сих пор жива, держусь, а мне достаточно было, очнувшись после очередной операции, увидеть около себя сына или маму, и я снова бешено рвалась к жизни и не позволяла унижаться до жалости к самой себе...

Так вот, в самый разгар кризиса, когда мне уже было настолько тяжело физически, что я вынуждена была, наконец, уволиться из Комитета по телевидению и радио и окончательно засесть дома, Максим рано утром восьмого марта вручил мне письмо:

"Доброе утро, моя дорогая мамочка! Ты уж прости меня, грешника, за то, что не смог тебе ничего подарить. Но, чтобы как-то компенсировать этот мой промах, я пишу тебе письмо. Во-первых, поздравляю тебя с международным женским днем 8 марта.

Во-вторых, я желаю тебе избавиться от твоих болячек. Понимаю, что это мечта, но должны же быть у человека какие-то радужные горизонты!

Также я желаю тебе успеха в твоих начинаниях, в твоей работе (естественно, не домашней).

И пусть очень скоро ты встретишь инопланетянина. Представь, ты идешь по темной улице, едва освещенной фонарями, и вдруг из-за поворота "выруливает" он, весь голубенький, чуть-чуть зелененький и очень-очень грустный.

Ты очень удивляешься, почему у него такие длинные, до самой земли, как у спаниеля, уши, подходишь к нему. Его подхалимская физиономия вся в слезах (он сразу понял, что ты его пожалеешь!), и дальше вы шагаете вместе.

Ты узнаешь, что инопланетянин был в своей "тарелке" дворником, но его сократили, и теперь бедняга собирает на земной помойке бутылки...

Дальше я тебе рассказывать не буду, ты гораздо лучше меня придумаешь, что там будет у вас с этим инопланетянином дальше...

Я желаю тебе, чтобы все твои враги стали, ну, если не твоими друзьями, то хотя бы просто товарищами. Это касается и твоих микробов.

Я хочу, чтобы твой "Дурдом" вышел огромным тиражом, и чтобы об этой книге говорили, как о событии.

А еще я хочу, чтобы вы с моей бабушкой жили долго-предолго, и чтобы обувь, которую вы только готовитесь износить за оставшиеся вам годы жизни, не вместилась в товарный вагон - вот сколько вы должны прожить!

Мне очень хочется, чтобы ты всегда, до конца своей жизни, оставалась мудрой, незлопамятной и сильной. В дополнение к сказанному хочется добавить: не болей, не болей!!!

Не знаю, как ты относишься ко мне, а я тобою горжусь. Гордость моя многомерна, многопланова, и... в общем, мамулька, ты у меня молодец, как соленый огурец!

Спасибо тебе за твое терпение и за все, что ты мне дала. Быт заглушает добрые чувства и добрые дела, чтобы этого не было. Очень хорошо, что у меня не было отца, но очень плохо, что у тебя не было хорошего мужа. Если бы не твое долготерпение и не твоя забота, я бы мог стать кем угодно. Вполне возможно, валялся бы сейчас где-нибудь под забором и давил бы на себе блох. В общем, спасибо тебе за все. Я все помню. Хочется пожелать вам с бабушкой долгих лет жизни, счастья, более или менее спокойной жизни. Пусть вас обеих хранит Господь Бог и Дева Мария.

И если, паче чаяния, они вдруг пошлют к тебе своих ангелов -забрать тебя с собой - не отказывайся. Но с условием, что нас с бабушкой ты заберешь тоже. Твой сын Максим".

Зимой 95-го - весной 96-го года мне пришлось пять месяцев пробыть в московских клиниках. Я перенесла очень серьезную операцию и выбралась буквально с того света. Очень сомневаюсь, выдержала бы я все это, не будь писем из Читы, от моих дорогих людей - мамы и сына.

Когда ты понимаешь, да врачи и не скрывают от тебя, что решается такой вот простой и страшный для тебя вопрос - жить тебе еще в этом прекраснейшем из миров или уже все, пришла пора собирать бренные пожитки, ах, как важно знать, что ты необходим хотя бы одному человеку на свете, что тебя ждут, в тебе нуждаются! Физических сил жить дальше у меня уже не было. Но стоило мне получить из дома письмо, и я оживала, заставляла себя подниматься с больничной койки и твердить себе наперекор всем обстоятельствам: "Я буду жить! Я выберусь! Я хочу домой"...

Вообще-то, я упрямый человек. И заставить меня плакать от боли - это нужно постараться. Но стоило мне достать фотографии моих родных, глаза тут же оказывались на мокром месте. Все-таки, как это здорово, что тебе в трудный час есть что вспомнить, есть о чем сожалеть!

"27.01.96 г. Здравствуй, дорогая наша мама Лена! Мир тебе и твоим соседям по палате. А мы, мама, очень скучаем без тебя. Я недавно убирался, мыл полы и думал: если бы ты была дома, все было бы по-другому. Тот же пол выглядел бы совсем иначе...

Дома тихо. Телевизор мы уже с Нового года не смотрим. Магнитофон слушаем изредка. Разве что радио по утрам нарушает последними известиями домашний покой. По соседям не ходим, ходим только по лестнице, которую никто не убирает. По вечерам я изучаю Библию, а вот с подготовкой в институт пока не получается: с работы уставший прихожу - только вынести мусор, поужинать, помолиться и спать, потому что я катастрофически не высыпаюсь. Мама Таня меня будит: "Максим, уже без двадцати восемь!" А Максим уже таймер включил: "Десять, девять - ой! - семь, шесть, пять - ой!"... - и так до без десяти восемь. А потом Максим принимает низкий старт и ставит мировой рекорд по собиранию на работу, в результате чего он только в троллейбусе соображает, что это такое он за завтраком ел. Как у летчиков: те не успевают увидеть промелькнувший мимо объект, а я не успеваю разглядеть, что это такое я с тарелки смел. И так, с чувством наполненного желудка и с мировым рекордом в кармане Максим едет на работу, попутно строя глазки контролерам. А на работе меня ждут книги, книги, книги...

Цветы наши живы-здоровы. Кошин сын на десятый день, то есть вчера, открыл глазки. А коготки у него совсем настоящие, только крохотные. Найда долго кобенилась, ничего не ела, а сегодня лизала миску, как наш сосед Паша. Кися... Кися - это Кися. Вечные бумажки на заднем месте и походка королевы. Резкий контраст белого с черным усиливает впечатление, оставляя неизгладимый след на полу. А недавно кормил с рук голубей - по две птицы на каждой руке. Впечатление ошеломляющее!

Мама Лена, хороший ты наш человек! Давай выздоравливай скорее. Ты уже четыре месяца в этой московской ссылке. Письмо заканчиваю. Нет, как хочешь, а этой сухомятиной не люблю заниматься. То ли дело, сели, поговорили друг с другом. Столько событий вокруг: то кто-то с балкона улетел, то лошадь по-английски заговорила. А я без тебя скис. И мама Таня. И Кися тоже скисла, и даже - молоко. И все это по твоей вине! Так что не буди во мне зверя, который ест морковку, а давай долечивайся и - до дому. Дома тебя ждут сюрпризы, все наши соседи и знакомые. Мы все тебя ждем не дождемся, а вы, Eлeна Викторовна, по "москвам" шляетесь. Мамулька, возвращайся скорее, ты так мне нужна! Целую. Твой Максим".

"6.02.96 г. Здравствуй, дорогая наша мама и дочка мамы Тани! В воскресенье снова ходил на исповедь. Причастился, и внутри что-то необычное появилось. В прошлый раз такого не было. Дело в том, что тело есть "храм Духа Святого, который необходимо поддерживать в должном состоянии". Если внутри нас духовная помойка, а мы просим Христа войти к нам в душу, то, собственно, такое причастие Богу не угодно. Нужно твердо верить, что Иисус Христос Духом своим Святым посетит нас по милости своей. Но ни в коем случае нельзя придумывать себе духовные переживания, это уже ересь.

Народ в церковь ходит, но мало причастников, как мало и исповедников. Хотелось бы видеть на исповеди побольше людей. Пришел на исповедь - значит, болит. Если болит - значит, есть язвы в душе, если видим их - это уже залог спасения.

Однажды Христос сказал: "Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный" (МФ. 5: 48). Любое учение предполагает ошибки. Даже до самой смерти христианина посещают духовные скорби (печаль, тоска, духовные сомнения и помыслы и т.д.) Учение православное говорит, что многие помыслы от бесов. Ответственны ли мы за них? И да, и нет. Любой злой дух ищет в человеческом сердце согласия с подброшенным помыслом, и если мы с готовностью увлекаемся этим материалом, значит, таковое согласие в сердце нашем имеется. Желание рождает его. Это навык. Если человеческое сердце откликается на демонское "ау!", то повинно оно, потому что в нем - согласие.

И неповинны мы, если в нищете духовной просим у Бога помощи в этой битве и храним наше сердце.

Почему я завел разговор на эту тему? Только по причине неясности в вопросе правосудия. Но "суд - дело божие" (Втор. гл. I, стр. 17). Поэтому не мое дело судить. Просто неясно, спасусь ли?

Если глупец по недостатку ума совершит грех, да не один, то спасется ли? Ибо:"... не всякий говорящий мне: "Господи! Господи!" войдет в царство небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного", - говорит Иисус. (МФ. Гл. 7, ст. .21). Но уместен ли суд над слепоглухонемым, который не только не видит духовно, но даже на земле в трех соснах плутает? Если такой человек является наказанием рода и пойдет в ад, то - за что? Ведь любой человек у Бога на ладони. Живет такой козел отпущения один раз, и в результате ждет его ад. Если несправедливо впустить его в Царствие Божье, то справедливо ли лишать человека разума, если живем один только раз!

Непонятно... Да, видимо, и не нужно всего понимать. Христос сказал: "Блажен, кто не собразнится о Мне". Мне все-таки думается, что не все нужно принимать буквально.

... Вспомнил я все свои греховные дела и понял, что не только в яме сижу, но и по плечи закопан. В сердце наблюдаю согласие ввиду навыка. А умирать страшно. Вот если Бог помилует меня, тогда даст он мне Духа Святого тайно, чтоб не возгордился я, и покаяние даст, тогда другой навык приобрету. Ведь грех - это проказа души. А исцелить ее может только Бог...

Много у меня накопилось: приедешь, говорить будем до утра, а с утра - до вечера.

... И все-таки, на небе мы будем вместе. С Богом, но вместе. А на земле - тем более.

Во дворе все по-прежнему. Только временами выходит на улицу человек из квартиры № 66 и кормит из рук голубей. Это очень здорово, когда тебя никто не боится. Гуля на руку садится и щеки набивает.. Многие так привыкают, что с руки приходится отдирать. А когда в очередной раз на улицу выхожу, они тут как тут узнают!

Я вообще не понимаю, как такие крохи - воробьи, синички, голуби - не замерзают, чем они питаются.

Ладно, пока. Держись. До свидания! Целуем, обнимаем, за уши треплем, ждем, надеемся и верим. Чтобы было полегче, почаще дом вспоминай. Мысленно по лесу погуляй, птиц покорми, читай книги, спи. И обязательно молись Богу! Христос всех любит, а больных - особенно. Твой сын Максим".

Нет, не хватит ни времени, ни места, чтобы цитировать послания Максима. Да и не нужно это - и так, полагаю, какое-то представление о сути наших отношений у тебя, читатель, сложилось...

Каждый день, каждый час своей жизни ненароком вспоминаю то одно, то другое из жизни своего сына и улыбаюсь, грущу и радуюсь... Очень часто, просто по настроению, но никогда специально! он торопливо нацарапывал - словно выдыхал - стихи. Разные, о разном. Естественно, слабенькие, как у всех начинающих, но всегда очень искренние, светлые, добрые... Впрочем, сам Максим никогда не называл стихами эти непроизвольно вырвавшиеся из сердца строки, всегда говорил: "Ну, это чистая графомания!" А я припрятывала его исписанные и небрежно брошенные, забытые листки со стихотворными строчками... Вот, например:

Занавеска вздохнула,
всплакнула свеча,
роняя горячие слезы.
Ты - ушла, за собой мою жизнь волоча,
Ты - ушла, и под сердцем заноза...

Или:
Скоро осень придет в опустевший наш двор.
Скоро птицы на юг улетят.
Только мысли мои,
ветры буйные,
никуда улетать не хотят.
Будет бешеной вьюгой стучаться тоска,
будет кровью душа истекать.
Будет сердце тропинку добра и тепла
среди мрачных снегов искать.

А то, после бессонного ночного бдения, где-нибудь под столом отыщется:
Вот и осень в нашем лесу.
все деревья в багрянце и золоте.
Ветку листьев домой принесу
и поставлю в маминой комнате.
А над городом,
как в той песне,
листья желтые кружатся, кружатся...
Завершая последний круг,
Погибают они,
опускаясь в зеркальные лужицы...

... Раскидала нас судьба, как сухие листья.
Ни заботам, ни печалям
Не видать конца.
И подкралась осень-старость
Втихаря, по-лисьи,
Посыпая белым снегом
Души и сердца.
И осталось вспоминать, как о доброй сказке,
Нашу юность, небо в звездах,
Голубой прибой.
Ту беседку, где однажды
Вечером январским
После выпускного бала
Встретились с тобой.
Ах, как быстро пролетели
наши юные года!
Обо мне, о нашей дружбе
Вспоминай хоть иногда...

Хотите, скажу вам, что я рисую,
о чем я думаю, глядя в окно?
Я рисую осень,
я рисую лес.
Я рисую горы,
скалы до небес.
Я рисую степи,
золотой ковыль.
я рисую вечер,
серебряную пыль...

Таких вот поэтических зарисовочек - тоже целая папка. И его рисунков. И огромная библиотека религиозной, философской литературы, которую он добросовестно прочитал и перечитал, но на которую у меня не хватало ни ума, ни терпения...

Так кто же он, мой сын? Просто человек. Человек, безумно страдающий от малейшей несправедливости и пошлости, сражающийся со своими слабостями, терпеливо работающий над собой, над своей личностью уже не один год.

Если говорить о каких-то социальных достижениях, то перечень его "высот" весьма невелик: позади - восьмилетка, фельдшерское отделение Читинского медицинского училища, работа медбратом, грузчиком в магазине, а сейчас, когда я пишу эти строки, уже несколько месяцев - статус безработного. Вот странно получается, что пока он нигде не требуется со всеми своими качествами.

Иногда на языке у меня вертится раздраженное: "Да в кого ты, чудо эдакое, выродился, ни украсть, ни покараулить?!" Но вовремя спохватываюсь: ну в кого же он может выродиться, чудо лопоухое! Не я ли несколько лет подряд помогала ему, сначала в школе, а потом и в училище, готовить на восьмое марта подарки для всех девочек в классе, потому что, видишь ли, мальчики решили, что слишком жирно будет - девчонок поздравлять... Он каждой - от мальчиков класса, группы! - подписывал открыточку, покупал пусть дешевенькие, но все-таки подарки. Деньги на это я давала ему безоговорочно. Девочки были очень благодарны мальчишкам... И это я выбегала вместе с ним ночью во двор спасать погибающего человека, и это мы с ним делились последними рублями с нищими... Что же из него должно было вырасти?

В каждом его поступке, слове, помысле узнаю себя, свою юность, бескомпромиссность, духовную и душевную незащищенность. Так что же, проклинать или благодарить мне судьбу за все это, что мне делать?

Наверное, любить. Просто любить своего сына - не за что-то там, а просто за то, что он мое продолжение, эстафета моей жизни. Я не знаю, кем он станет в конце своего жизненного пути, что он в себе сохранит и приумножит, а что - растеряет. Жизнь продолжается.

Грядущие дни и годы - как будущие страницы еще не написанного и даже не обдуманного романа, но это-то и здорово!

Сожалею ли я о чем-тo? Нет. Разве что о том, чего нельзя вернуть - годы моей юности, годы детства моего сына. Я, наверное, была не самой лучшей матерью: часто обижалась на маленького Максима всерьез, никогда не делала ему никаких скидок на возраст – но это только потому, что никогда не считала его "полуфабрикатом". Меня всегда бесило небрежно- снисходительное умствование некоторых родителей: "Да что он понимает, он же еще ребенок! Вот вырастет, тогда..." А я всегда была уверена, что нет тем, запретных для детей, есть только проблема, каким языком объяснить ребенку то или иное событие. Ребенок - не "будет", он - "есть" человек, с первого дня и часа своей жизни. Есть!

Я так хочу, чтобы мой сын, все его ровесники, их дети были счастливы, чтобы этот мир был подобрее к ним, и чтобы каждому в этом мире нашлось достойное место!

Я так страстно мечтаю, что наступит время, когда люди не будут стесняться своих мыслей и чувств, и открытость, душевность, порядочность будут нормой человеческого бытия, а не исключением из правил!

Да, я все-таки оптимист. Я все-таки очень верю, что когда-то закончится нынешнее безвременье, и страна востребует тех, кто готов служить ей верой и правдой, со всей чистотой своих убеждений, своего юношеского духа. Будем надеяться, что не так уж долго нам ждать этого времени, и моему сыну, как и многим тысячам его ровесников, не нужно будет, хватаясь за голову, мучиться: "Так зачем же все-таки я живу?!"...

Так вот, когда я прочитала и перечитала Максимовы дневники, я поняла природу своего внутреннего недовольства рукописью "Записки матери": там была я и рассказы о моем сыне. Но самого Максима там не было...

И я поняла, что моя рукопись не имеет никакого смысла без этих дневников...

Максим уловил мою идею с полуслова. Он улыбнулся и сказал: "Мама, я тебе во всем доверяю. Используй мои записи, как хочешь". И добавил, подумав: "Надеюсь, люди поймут нас правильно"...

Признаться, снова и снова перечитывая страницы уже готовой повести, я чувствовала себя очень неуютно. Такое же чувство было у меня перед выходом в свет повести "Дурдом": я страшно боялась, что люди могут что-то неправильно понять, не на том сделать акцент. Слава Богу и огромное спасибо моим читателям, они все поняли абсолютно правильно, и я по сей день получаю огромное количество писем от тех, кого эта повесть как-то разбередила, задела, заставила о чем-то задуматься...

То, что пишет Максим в своих дневниках, это очень личное, очень больное. Это откровенный рассказ о поиске своего внутреннего "Я", своих идеалов, это - мучительная работа над собой, над своим характером. Он походит на человека, упорно взбирающегося на самую высокую гору.

Нет, не все взгляды Максима я разделяю, не со всем из того, что он культивирует в себе, я согласна. Но, повторяю, я провозглашаю право любить человека, в том числе и своего сына, за свой собственный путь.

В этой повести две части. Автор первой - я, автор второй - мой сын, Максим Стефанович. На титульном листе будут значиться два имени - мое и его.

Напоследок хочу объяснить, откуда взялось это название. Когда Максим прочитал окончательный вариант получившейся книги, он улыбнулся: "Так все-таки, мама, о ком эта повесть?"

Я несколько растерялась.

- О нас, - наконец сказала я. - О нашей жизни. О людях. О душе...

- В общем, о тебе и обо мне, да?

И я поняла, что вот оно, готовое название: "О тебе и обо мне". Оно получилось значительно шире, чем я думала сначала. "О тебе и обо мне" - это, в общем-то, обо всех родителях, имеющих детей, и обо всех детях, переживающих труднейший период познания мира, поиска своего места в этом мире.

Читать дальше -->