Однажды Лена сказала мне: "Ты знаешь, мне сейчас как никогда хочется жить". Это было после ее возвращения из Москвы, из Центра научной хирургии, где она провела долгие месяцы. Мы сидели на кухне, обсуждали события читинской жизни, говорили о ее планах на будущее, мечтали... И возвращались в прошлое— вспоминали дни, даты, вехи ее многотрудной жизни. Лена призналась: "Там, в Москве, очнувшись после операции в реанимации, я заплакала. Так горько я никогда не плакала". Стефанович вообще, мне кажется, никогда не плачет. Нет, бывают слезы, когда встречает удивительные стихи, когда что-то неожиданно радостное происходит в ее маленькой семье. Что я могла ей тогда сказать? Она никогда не принимает жалость по отношению к себе. Поэтому я способна лишь сказать: «Держись, старушка».

Казалось я все про неё знаю. Знакомы давно, да и живем рядом – дорогу перейти. А вот призадумалась... В памяти какие-то эпизоды. Помню, увидела её впервые в редакции газеты «Комсомолец Забайкалья". В рыжей лисьей шапке, в клетчатом зеленого цвета пальто. Угловатая, шумная. Она читала стихи, за которые ее в очередной раз отстегали в писательской организации... Вспомнила ее в их старом деревянном доме — возится в огороде, а сама что-то бормочет. Поэт — он везде поэт. А вот — поближе: когда получили квартиру — она радовалась неожиданно свалившемуся счастью. И не так давно: подрос Максим, она поселила его в большой комнате, а сама — на кухне. Тут стоял ее диван, под ним — Найда с щенками, на столе пишущая машинка. Или еще ближе — в один из дней тех четырех лет, когда она оставалась один на один со своими проблемами, отчаяньем, рукописями. Казалось, остановилось время, все забыли. Я наведывалась, но редко: ни помочь, ни растолкать. Но я-то знала: все пройдет, и это безмолвие — тоже. И она знала: Потому что рядом два преданных человека — мама и сын. "Моя мама подарила мне жизнь, мой сын мне эту жизнь спас".

К черту! Не стану листать эти черные страницы жизни. Я хочу сказать о том, что помогает жить. И самой Елене Стефанович, и маме ее — Татьяне Алексеевне, и сыну — Максиму.

Есть в старом семейном альбоме фотография — Елена замуж выходит. Худенькая девчонка в парчовом серебристом платье. Нежное лицо, глаза — большущие, распахнутые. Рядом жених, есте-ственно. Этого попутчика давно уже рядом нет. Разочарование, проклятья, мужененавистничество? Отнюдь.

«... как странно мне, что ты — моя отрада,
мой свет в окне, моя печаль и тишь!»

Вот так пела ее душа. Удивительно женская, светлая и нежная. Беззащитная и уязвимая? И да, и нет. Но больше всего люблю я в Елене вот эту хрупкость чувств, а еще глаза, когда они влажнеют, — от радости и восторга.

Я часто задаю вопрос, кто сильнее из них — она, Татьяна Алексеевна или Максим? Все вместе. Потому что удивительно похожи друг на друга.

В их доме, всегда открытом для людей, не все, конечно, ровно и безмятежно. Эти трое при трепетном отношении друг к другу могут и поспорить, и дверью хлопнуть. Но предательства не было никогда.

Люди... Они приходят — кто за помощью, кто — за советом. Взрослые, молодые, совсем юные. Со стихами или просто со своим — житейским. Ритуал: сразу из прихожей — на кухню. Чаще всего потчует Лена, ходоки-то, в основном, ее. Татьяна Алексеевна тоже участвует: то варенье какое-то особое достанет, то огурчики соленые... а недавно я зашла, а там и Юлия Рейсс, молодая наша, подающая надежды поэтесса. Пили чай с большими вкусными булками. И тут я сделала открытие. Я все Татьяну Алексеевну нахваливала за её кулинарные способности. То «орешки» у них вкуснющие, то холодец отменный. Почему-то никогда не думала, что Елена ко всему этому имеет отношение. Оказывается, пекут и стряпают вместе, в четыре руки. Я от неожиданности едва не подавилась. Вот тебе и Елена Викторовна — земная... Но мы все это замешательство и удивление дружно проглотили. А Татьяна Алексеевна отвлеклась на мои сережки — незамысловатые "гвоздики". Тетя Таня — она всегда в любом заметит что-нибудь и не забудет про комплимент. Хорошо выглядишь— скажет, симпатичное платье на тебе—тоже скажет. А если у кого-то прохудились сапоги — заметит. Пойдет молчком, найдет в шкафу — пусть не новые, но добротные, — отдаст...

Жизнь ее — это груз неподъемный. Для других. Я помню тетю Таню, когда она еще в туфлях на каблучках ходила.

Очень любила и бусы, и кольца — женщина... Все было: и бусы, и кольца, и серьги... Распродалось все со временем.

Банально: нужны были деньги, а надеяться они привыкли только на себя. А еще я помню, что она всегда работала. И когда на пенсию по инвалидности ушла, вкалывала по-черному. Приходила с работы — падала. Не ныла, не стонала. Хорошо знала, давно еще усвоила: она в семье главная, она должна нести заботы, решать проблемы. И несла, и решала. Как? Спросите у нее. А впрочем, это напрасно, она не любит об этом говорить. Промолчит и уйдет в свою комнату. Но я прочла в рукописи ее дочери: "И если б моей маме не удалось буквально выдрать Максима из Дома ребенка, трудно сказать, что было бы со всеми нами дальше".

Первые четыре года жизни Максима она была для него мамой. Он до сих пор зовет ее так. И когда громко говорит "мама!" — два голоса отвечают ему — Татьяна Алексеевна и Елена.

А живут они, в общем-то ладно. И светлого в их жизни все-таки больше. Ну, и проблем — как у всех. То холодильник сгорел от веерных отключений, то еще что-нибудь по бытовой части... Денег каких-то особенных не было и нет: две пенсии сложить —чуть больше 700 рублей получается. А на лекарства они вдвоем тратят больше половины... Но послушаешь иных — денег у Стефановичей куры не клюют. Первый ажиотаж такой был в 1992 году, после ее книги «Дурдом», вышедшей сразу в двух издательствах – новосибирском и иркутском. Елена получила тогда 10 тысяч рублей. Всего. Купила Максиму обновки – вот и весь гонорар. Да и что ей эти деньги? Книга вышла! В Союз российских писателей приняли! Но все равно я ее ругала, мол, не так договор подписала, вот и облапошили. Она отмахивалась, сетовала на свою полнейшую безграмотность в таких делах. "Господи, да до каких пор ты будешь такой доверчивой? Вот и страдай теперь!"—говорила я ей в сердцах.

А она и впрямь доверчивая, как девчонка, и страдает от этого всякий раз. А больше всего страдает от слухов и сплетен. Вот недавно опять. Кто-то где-то сказал, что Стефанович купила своему сыну 4-комнатную квартиру в центре. А на какие, извините, шиши, господа "доброжелатели"? Максим женат уже три года и живет в квартире Ольги — своей жены. А в конце прошлого года—еще две оплеухи. Сначала — неприятности с благотворительным концертом, средства от которого должны были пойти на поездку Стефанович в Москву, в научный Центр хирургии. Говорили о какой-то баснословной сумме. Нет ее, нет! Ладно, Елена Викторовна тогда пилюлю проглотила, а следом — очередная. Накануне Нового года Анатолий Александрович и Евгения Михайловна Гичан (ОАО "Фонд-Инвест") на свои средства установили Стефанович телефон, подарок решили сделать. Радоваться бы всем. Но опять нашлись любители считать чужие деньги. Лена как-то сникла, съежилась... Уговаривать, успокаивать? Еще чего! Я позвонила ей домой. (С каким удовольствием набирала номер — не надо идти специально, отрываться от дел и ее беспокоить!) Так вот, я ей позвонила и сказала: "Да плюнь ты на них — этих "доброжелателей" и сплетников". И прочла строки Игоря Иртеньева, которыми сама порой отбиваюсь от злых языков. Стихотворение так и называется — "Клеветнику".

"Тебе отпущено немного,
Так задирай, лови момент,
Свою завистливую ногу
На мой гранитный постамент".

Дерзко? Вызывающе? Простите, но в данном случае нельзя. Потому что...

...Потому что лежит передо мной уже готовая к изданию рукопись – повесть «О тебе и обо мне». Авторы Елена Стефанович и Максим Стефанович. Вообще-то, она замышлялась как "Записки матери". Елена начала работать над ней еще в 1977 году, когда впервые увидела своего сына. "Она (Татьяна Алексеевна — И.Ж.) привела ко мне, во всем уже разуверившейся, потухшей, в больницу маленького белобрысого мальчика, который сразу же доверчиво кинулся ко мне с возгласом "мама". Да, это повесть, где мать пишет о сыне и о себе, а сын —о себе и матери. И я предвижу разговоры — приятные и не очень. И Максим, между прочим, тоже их предвидит. Но он ко всему готов.

Максим... Он был действительно белобрысым, худеньким. Любознательным был и доверчивым и вечно вляпывался в какие-то мальчишеские истории. Елена пишет об этом в повести. Он всегда был привязан к дому, двум своим мамам. Страдал и радовался вместе с ними, поклонялся им и боготворил — взрослый уже, самостоятельный мужчина. Об этом пишет Максим в повести.

Мне всегда казалось, что Елена слишком строга с ним и слишком требовательна. Хотя...

"Ясный мой и светлый,
как листочек с ветки,
ты со мною рядом,
мой подросший сын..."

Он как-то незаметно вырос, многие его сейчас не узнают. Неужели этот симпатичный, спокойный и основательный мужчина—тот самый Максим Стефанович? Чужие дети - быстро растут и взрослеют. Его детство было трудным? Да не хочу я так говорить. Его детство было таким, каким оно и должно было быть. Не хуже, чем у других. Но лучше, чем у многих...

Он полол грядки, окучивал картошку... Ходил в магазин, ездил в археологические экспедиции. Увлекся рисованием— покупались альбомы и кисти... Научился фотографировать — уйма денег шла на пленки, химикаты... Захотел танцевать— семья жила расписанием занятий в хореографической студии... Он познавал этот сложный мир и дома, и на улице, и в школе. И с первыми вопросами — зачем и почему — бежал к маме Тане и маме Лене. И ссоры были, и задушевные разговоры долгие — за полночь. Профессию он выбрал сразу — поступил в медучилище, и до сих пор — медбрат...

«Ты уже четыре месяца в этой московской ссылке. Нет, как хочешь, я этой сухомятиной не люблю заниматься. То ли дело, сели, поговорили друг с другом. Столько событий вокруг... А я без тебя скис. И мама Таня. И Кися тоже скисла, и даже —молоко... Мы все тебя ждем — не дождемся... Мамуленька, возвращайся скорее...»

Дождались. С 1996 года у Елены Викторовны новый отсчет в жизни. Новые стихи и проза, планы. Новые имена, которые она открыла. Юные, безусловно, талантливые. Она привела их в этот мир, к людям – знайте! В её доме постоянно кто-то есть – ребята из творческого объединения «Надежда» приходят часто. Хвалит, распекает. И они снова приходят. А на письменном столе машинка «закусила» очередной белый лист: ни дня без строчки.

Я поднимаюсь на третий этаж, давлю кнопку звонка. Первой отзывается Найда - маленькая собачка. Преданная очень. К двум другим обитательницам квартиры - кошкам Кисе и Анфисе—относится спокойно и на равных. А еще есть крысенок...

Мы в этот день принесли в дом суету и хлопоты — все фотографировались для газеты.

Поговорить с Максимом, подробно расспросить, как живет, не удалось. Елена Викторовна торопилась на презентацию книги Бориса Ильича Кузника, а Максим —домой, к жене и дочери Катерине. Я посмотрела на него, а потом долго не могла подобрать слово, чтоб определить его душевное состояние сегодня. Оно всплыло неожиданно. Так бывает, когда вспоминаешь давно, забытый сон. Ожидание Да, да,. именно -- ожидание. Счастья, пусть трудного, но настоящего. Он мучился, многое пробовал — искал себя. Мать не торопила, не подгоняла. Ждала терпеливо: ну должен он заявить о себе. Должен! И вот однажды, отдав на суд ему свои "Записки матери", она получила в ответ - его записки в дневнике. И вот— книга.

Конечно, она увидит свет. Конечно, ее прочтут и воспримут по-разному, как все, что писала Стефанович. Но все это впереди... Я в этой книге вижу итог. Да нет, это только начало...

Потому что: "В каждом его поступке, слове, помысле узнаю себя... ОH — мое продолжение, эстафета моей жизни. Грядущие дни и годы — как будущие страницы еще не написанного и не обдуманного романа, но это-то и здорово!»

И, как эхо: «... я люблю тебя, ма. Живи как можно дольше. Ты нужна мне..."

Ирина Жигулина
Газета Забайкальские Областные Ведомости №5, 1999